— Откуда тебе знать, глупости это или наоборот…
— Оттуда. Глупости. Ты вот решила за меня. А это самая большая глупость, которую только представить можно. Никогда нельзя выбирать за кого-то… это неправильно. Понимаешь?
— Ты здоров.
— И уже начинаю об этом жалеть. — Райдо пальцы поцеловал. — Вот скажи, что за жизненная несправедливость? Почему больных любят и жалеют, а здоровых нет?
— Хочешь, чтобы я тебя пожалела?
Промолчал. И к лучшему, поскольку разговор подошел к опасной грани.
Жалеть его Ийлэ не смогла бы… ему и не нужна жалость, а то, что нужно, Ийлэ… разве имеет она право любить? Что она вообще о любви знает?
Ничего.
Она читала книги. О любви. И еще стихи писала. Все писали, в девичьих разукрашенных альбомах не должно быть иных тем… любовь и красота… и красота любви… только это к Райдо не имеет ни малейшего отношения. Не увязывается он с девичьими альбомами.
— Молчишь? — Райдо провел мизинцем по ее губам. — О чем молчишь?
— Обо всем понемногу.
— Я пугаю тебя?
— Не знаю… нет, не пугаешь. Тебе нужна другая женщина.
— Какая?
Он улыбнулся. Ему смешно? А ведь эта другая женщина рано или поздно появится. И заберет себе Райдо, а с ним и дом, оставив Ийлэ право на жизнь в этом доме. Другая женщина наденет кольцо на палец, или что там еще надевают псы? Она родит детей. И будет требовать к себе почтительного отношения. А Ийлэ не уверена, что сумеет быть почтительной, что вообще сумеет жить рядом с той, другой, пока еще не существующей женщиной.
Она постарается. Ради Райдо.
Он ведь замечательный и заслуживает счастья. А Ийлэ… в конце концов, у нее останется многое, к примеру память… или черная жемчужина на цепочке… или вот нынешний вечер на двоих.
— Красивая, — ответила Ийлэ. — Из хорошей семьи… воспитанная…
— Была тут одна красивая, из хорошей семьи. — Райдо передернуло. — И вообще, не хочу я другой женщины, меня эта вполне устраивает. Правда, она упрямая и не хочет мне верить. Но у нее есть на то причины. Она не так хорошо меня знает, всего-то пару месяцев… но она уже подарила мне эти пару месяцев.
Райдо перебирал ее пальцы, касаясь каждого губами.
Странно. Ийлэ не боится. Она должна бояться, она знает, что происходит потом… и больно, и Райдо не причинит ей боли. Не должен. Ей отчаянно хочется верить в это.
— И сейчас она скажет, что я принимаю благодарность за нечто иное… и будет не права.
— Райдо…
— Тебе неприятно?
— Нет.
— Хорошо. — Он поцеловал раскрытую ладонь. — Если станет неприятно…
— Я уйду.
— Не насовсем.
— Ставишь условия?
— Конечно. — Райдо гладил запястье. — Я ведь не могу допустить, чтобы ты ушла насовсем. Я, кажется, говорил об этом. Но повторю еще раз. Или два… или столько, сколько понадобится, чтобы ты поняла. А лучше — чтобы поверила.
И пусть говорит с улыбкой, но это уже не шутка. Никогда шуткой не было.
— Чем лучше?
Ийлэ руку высвободила, но лишь затем, чтобы коснуться коротких его волос.
— Всем. — Райдо подался вперед и уткнулся лбом в колени. — Мне тебя не хватает. Ты есть, но тебя как бы и нет… и с каждым днем все больше нет, чем есть.
— Я…
Она не знает, что ответить. Боится? Нет, даже теперь, когда Райдо сказал больше, чем она готова была принять. Не его. Не того, что будет между ними, что возможно, а скорее того, чего быть не может.
— Ты растерялась, — подсказал Райдо.
Ийлэ кивнула: растерялась.
— И тебе нужно время, чтобы привыкнуть.
Его правда: ей очень нужно время. Привыкнуть. Не к нему, к нему она уже привыкла и как-то даже чересчур, но к тому, что все вновь изменилось.
— Ийлэ, посмотри на меня, пожалуйста.
А разве она не… нет, не смотрит, но чувствует его лицо под пальцами, она, оказывается, успела хорошо это лицо изучить, запомнить.
— Вот так, девочка моя, — он улыбается, а от улыбки его на лбу появляются морщины, но морщины его ничуть не портят, — времени у нас много… и мы не будем спешить, да?
Да. Наверное. Мы?
— Мы, — подтвердил Райдо. — Ты и я. И еще Броннуин…
Нат и Нира, с которыми что-то происходит, загадочное, понятное лишь им двоим. И это что-то заставляет Ната то краснеть, то бледнеть, а Нира просто светится изнутри.
Ийлэ ей завидует.
Гарм. Он больше не пугает, пусть Ийлэ старается к нему не приближаться без особой надобности. А он понимает ее и сам избегает встреч.
Талбот… нет, он уехал рано утром, пообещав, что непременно напишет письмо, а то и в гости явится. Он уже не чужой, но считать ли его своим?
Остальные.
Мы…
Это хорошо звучит. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.
— И еще, — Райдо поднялся, — земля уже достаточно прогрелась, чтобы… нужно похоронить их нормально. А я не знаю ваших обычаев.
Дождь.
Вода-бисер на паучьих сетях, на окнах и на молодых, еще измятых листочках. Вода сладкая, Ийлэ облизывает губы, стараясь отрешиться от мыслей о жажде.
Ее просили уйти.
Всего-то надо было, что место указать. Если она, конечно, помнит.
Конечно, она помнит.
Двор вот изменился, потому что весна при всем ее сходстве — это не осень… но Ийлэ помнит. И ямы. И воду. И землю промерзшую. В нынешнюю лопаты входят мягко, раздирают, вываливают липкие комки, один за другим.
И дождь спешит наполнить яму.
— Не смотри. — Райдо повторяет это, кажется, в третий раз. Или в четвертый. Или в сотый уже, а Ийлэ кивает, только все одно — не отводит взгляд. Яма ширится. — Не смотри. — Райдо разворачивает ее и прижимает к себе. — Постой со мной. Не надо смотреть на них… времени много прошло… и лучше подумай, где их похоронить.
Времени. Много? Наверное. С той осени — больше года, и за это время тела разложились. Райдо прав, что смотреть не стоит, но если бы не он, Ийлэ не выдержала бы. А он стоит, гладит по волосам, успокаивает. Шепчет.
Что именно? Не важны слова, но тон, близость Райдо. И виноватая его улыбка. Он, кажется, переживает… о чем?
О том, что его не было? Если бы появился он, а не тот, другой, родители остались бы живы… хочется верить. Ийлэ верит. И про себя повторяет слова не молитвы, но просто обращения к лозе первозданной… она услышит и так. Поймет. Примет души и заберет тела, чтобы вплести их в ткань нового мира.
Покой даст.
— Ты уверена? — Райдо осматривает сад, который пока еще выглядит жалко. Полог старой листвы, которую никто не удосужился убрать осенью, почернел. Сквозь него торчали хлыстовины кустарника, пока голые, пусть и с бусинами набухших почек. Еще немного, и почки треснут, выпуская первую робкую зелень молодых листьев.
