Ознакомительная версия. Доступно 28 страниц из 185
Она была как музыка, как пламя — прекрасное совершенство, и невозможно было представить мужские ладони на этих плечах, а ее, покорную, в чьих–то нетерпеливых объятиях.
Майон молчал и смотрел. Елена, конечно же, расценила это как восхищение и улыбнулась — ослепительно, так, словно дарила весь мир, открывала все тайны и тут же забирала назад абсолютно все. «Ее даже невозможно сравнить со статуей», — подумал Майон. Тут что–то другое. Она шагала, улыбалась, поднимала глаза — и каждое движение, вздох, шевеление губ были словно продуманы за неделю до этой встречи и тщательно отрепетированы перед не умеющим удивляться зеркалом. Все было заученное, отшлифованное и оттого словно бы неживое. Роза из мрамора. Радуга из разноцветного стекла. «Значит, вот так, — смятенно подумал Майон. — Мы почему–то уверены, что красота — это обязательно и ум, и доброта, и другие высокие чувства. А ничего этого нет. Одна лишь красота, лежащая где–то за пределами образцов, отрешенная от всего на свете, никому не обязанная, никому ничего не дающая. И не вызывающая оттого даже примитивного желания. Кому захочется коснуться губами мраморной розы, как бы она ни ласкала глаз?»
Нет, он все равно не поверил бы, что из–за одной ослепительной холодной красоты могла вспыхнуть Троянская война.
Молчание стало неловким, а там и вовсе тягостным, во взгляде Елены разгоралось недоумение — она явно считала, что у безмолвного восхищения должны быть свои пределы. Но Майон никак не мог подобрать слова, да и о чем следовало говорить? Никого уже не вернешь и ничего не изменишь.
— Итак, это ты — славный и талантливый аэд, решивший поведать миру о Троянской войне? — спросила Елена чуточку лениво — ответ, конечно же, она знала наперед, и, судя по довольной улыбке, привычно присчитала очередного раба к сонму предшествовавших. Майон осознал, что труды по созданию напыщенного батально–любовного полотна были бы оплачены аккуратно и щедро, с привычной скукой изощренных ласк.
— Ты помнишь Париса? — спросил он неожиданно для себя.
Ее брови дрогнули, впервые Майон заметил в ней нечто не наигранное она задумалась, не сразу вспомнила.
— Парис… Парис… Тот юнец, что дерзко похитил меня, и тем вызвал великую войну? Странно, я только сейчас подумала, что не помню лица, цвета глаз. Но разве дело в каком–то Парисе?
— А Тезей? — перебил Майон.
Брови снова взлетели, но уже привычно–капризно.
— Тезей… Ну да, ваш царь. Разве я с ним когда–нибудь встречалась?
«Вот так, — подумал Майон. — Эти серые спартанские глаза как отражение хмурого неба…» Сколько же она искалечила судеб — равнодушно, походя, невзначай, и тех людей, сквозь жизнь которых мимолетно прошла случайной непогодой, и тех, кого отправила в Аид эта война, где расчетливую подлость и примитивную корысть маскировали заботами о спасении чести красивой куклы.
Он поклонился и пошел к выходу, чувствуя спиной недоумевающий взгляд, за которым неминуемо должна была последовать злость, хотя, разумеется, Елена вряд ли поняла бы причины его внезапного ухода.
Не замечая встречных, он вышел из дворца и бесцельно побрел по улице, окончательно прощаясь еще с одной сказкой, умершей на пути из юности в зрелость. Он понимал, что иначе нельзя, что сказки делятся на исчезнувшие однажды бесповоротно и спутников до смертного часа. Но все равно было горько.
Он ощутил руку на своем плече.
— Мне сказали, что ты разыскивал меня.
— Здравствуй, Прометей, — сказал Майон.
11. НЕКОГДА ЖИЛ ГЕРАКЛ…
— Я бьюсь с тобой второй час, — сказал Гилл. — Будешь ты говорить или нет? Пора бы…
Анакреон молчал. Потрескивали факелы на стенах, бросая шевелящиеся тени на лица, на стол, на девственно чистый лист бумаги, — на этот раз Гилл решил обойтись без Пандарея и записывать сам, но записывать–то как раз было нечего.
— Ну?
— Мне нечего сказать, — пожал плечами Анакреон. — И я не понимаю, чего ты от меня хочешь. Не понимаю, почему меня схватили посреди ночи, перевернули все в доме. Ты уверен, что царь Тезей одобрит такие выходки?
— Я уверен в том, что ты — последняя сволочь. Как к тебе попала рукопись Архилоха?
— Да я ее впервые вижу, — сказал Анакреон.
Он сидел красивый, подтянутый, ни следа волнения или страха, руки сложены на коленях, не шелохнутся. Он сохранял полнейшую бесстрастность, лишь глаза смеялись — впрочем, не слишком явно. Он был как панцирь, от которого бессильно отскакивали любые стрелы. И Гилл никак не мог понять, на что этот мерзавец надеется, — рано или поздно улики отыщутся. Неужели поздно? Неужели они начнут уже этой ночью?
— Короче говоря, ты невинен, как новорожденный теленок, — сказал Гилл. — На тебя возвели какой–то коварный поклеп, верно?
— Иначе я никак не могу объяснить происходящее.
— Ну да, — сказал Гилл. Он присел на краешек стола и смотрел собеседнику в глаза. — А не кажется ли тебе, что ты просто–напросто переиграл? Что ты недооцениваешь мой скромный умишко? Самый невозмутимый человек на свете выйдет из себя, когда его посреди ночи стащат с супружеского ложа, приволокут в подвал, обвинят в государственной измене особенно если это человек верный, честный и ни в чем не виноватый. Ты должен был плюнуть мне в глаза, вспылить хотя бы для вида, разыгрывать оскорбленного. А ты невозмутимо принял все как должное. Ты переиграл, милый. Был уверен, что все концы спрятаны надежно и оттого не продумал, как вести себя при аресте. Любой вор, когда его с поличным хватают на рынке, в сто раз гениальнее играет оскорбленную невинность. Ну?
Он дорого бы дал, чтобы увидеть в этих насмешливых глазах если не испуг, то растерянность хотя бы. Бесполезно.
— Ну, хорошо, — сказал Анакреон. — Я в самом деле тебя недооценил.
— Сознаешься?
— В чем? Давай прикинем. Ты не в силах доказать, что рукопись Архилоха передали мне убийцы. Более того, у тебя нет людей, которые способны свидетельствовать, что именно эта пачка бумаги — рукопись Архилоха. Ну а если так, из чего следует, что именно ее взяли у убитых и передали мне?
— То, что это именно взятая у убитых рукопись, подтвердит Даон.
— Ну и что? — спросил Анакреон. — Кто видел, как ее передавали мне? Вносили в мой дом? Кто докажет, что я ее вообще видел? Что я послал убитым записку с твоей печатью? Хвала Тезею, у нас существуют писаные законы. Кто рискнет пытать меня или судить на основании столь шатких обвинений? И ты не рискнешь.
Он бил без промаха — не было прямых доказательств, не было свидетелей, Гилл не мог идти против афинских законов и собственных принципов, на этих законах основанных.
— Ты прав, — сказал он глухо. — Я не могу идти против законов и своей совести, стоящей на страже этих законов. Но ты должен понять — только боги не оставляют никаких следов, не делают ошибок. А ты не бог. Рано или поздно мы найдем улики или свидетелей.
Ознакомительная версия. Доступно 28 страниц из 185
