Ну а саму поломанную повозку бросить и идти дальше. Кочевники, конечно, говорили, что могут её починить, уговаривали меня остановиться, но я запретил тратить время. Телеги — дело наживное, а жизнь у каждого только одна.
Мы оставили их за спиной, наверно, с десяток. Могли и бы больше, но достигли предела, при котором телеги пришлось бы бросать вместе с поклажей. А такое кочевники уже точно бы не перенесли. Но теперь и переханам стало тяжелее, и оставшимся гнурам. К счастью, животные из-под телег не пострадали, поэтому тяжеловозов иногда можно было менять. А вот переханов заменить было некем.
Тадар подъехал, когда солнце уже касалось края земли. Старик выглядел усталым, но держался в седле с прямой спиной.
— Впереди будет удобное место, воевода. Уступ у Разлома. Узкий перешеек. Если кто и придёт за нами, там хотя бы проще обороняться.
Я кивнул, не спрашивая, кто может придти. Голодные демоны, враждебные кочевники, неважно. Важно было, наконец, остановиться где-то на ночлег. Даже если пару гонгов сна удастся перехватить, заодно согревшись у костра — и то хорошо.
Когда солнце почти зашло, я увидел нужное место. Впереди, там, где Разлом делал изгиб, показался выступ. Он вдавался в ущелье широким языком. И будто причудливый мост, к нему вела узкая полоса земли. Этот перешеек был не шире десятка шагов. По нему едва могли бы проехать разом три телеги. А с обеих сторон — пропасть.
Колонна замедлилась, втягиваясь в горловину. Я придержал перехана, пропуская телеги вперёд, и оглянулся. Позади, насколько хватало взгляда, тянулась пустая степь. Ни всадников, ни дыма, ни пыли, ни гухулов. Пока всё было чисто, но дадут ли нам отдохнуть? Я очень надеялся, что да. Но последние события заставляли готовиться к худшему.
Люди на уступе уже разводили костры, распрягали животных. Я спешился, однако ноги отказались держать. Пришлось опереться на шею перехана, чтобы не упасть. Видимо, ещё сказывались последствия тяжёлой ночи. Да и перенапряжение с шёпотом.
— Выставить дозоры на перешейке! — приказал я подошедшему Истору. — Скажи, пусть глядят в оба.
Он кивнул и исчез. Ко мне подошёл Ферт, осмотрел внимательно и покачал головой:
— Если будешь перенапрягаться и дальше, вполне можешь умереть, — заметил он. — Ты выглядишь сейчас лет на пять старше.
— Если не буду перенапрягаться, умру гораздо раньше, — хмыкнул я, но всё же уточнил: — Это пройдёт?
— Да, после отдыха, — кивнул шептун. — Но если перегнёшь палку с расходом собственных сил, то рискуешь раньше времени стать стариком.
— Быть стариком не так уж и страшно, — улыбнулся я. — Страшнее остаться молодым, но единственным выжившим. Вот это действительно жутковато. Женщины же шептунами не становятся, так?
— Хм… Очень редко, — ответил Ферт.
— Заботясь о своём здоровье, я рискую убить меньше демонов. А значит, спасти меньше бойцов, — кивнул я. — А в Крае Людей и так население с каждым днём убывает. Ну и какой мне смысл быть живым, последним и страшно одиноким?
— Возможно, никакого, — вынужденно согласился с моей логикой Ферт.
— Тогда я буду исходить из этого, — ответил я. — А отдохнуть и в самом деле нужно…
Лагерь разбили наспех. Часть телег стащили к перешейку, сомкнув бортами. Получилась стена: низкая, ненадёжная — однако лучше, чем ничего. За ней выставили дозорных — самых бодрых из всех, хотя бодрых среди нас почти не осталось. Остальные расползались по уступу кто куда. Шатры ставить не стали: не было сил, не было времени. Люди прямо в броне, сжимая в руках мечи и копья, садились на землю, на плащи, на седельные подушки.
И даже такой отдых был лучше, чем его отсутствие. Да, ночью мы все замёрзнем из-за нехватки костров, которых развели всего-ничего. Зато останется топливо на переход по дну Разлома.
Я лёг у самого края обрыва. Наспех закутался в одеяло и плащ, чтобы уберечься от ночного холода. Вечерний ветер стихал, а воздух быстро охлаждался. Внизу, в темноте, гудел Разлом: ветер бился о стены, выл, метался, и этот звук не давал уснуть, даже когда глаза слипались. Я слышал, как рядом кто-то возится, как скрипят телеги, как фыркают переханы, ощущая чужую тревогу.
Мы все нервничали и боялись. Но мне, как «воеводе», приходилось нервничать вдвойне, не только за себя. Я боялся, что не смогу обеспечить людям отдых, не смогу довести их до Приречья. Что потери будут слишком большими.
Сон приходил урывками. Я проваливался в темноту, и меня тут же выкидывало обратно. То крик дозорного почудится, то стук копыт, то сердце с чего-то вдруг ёкнет. И вот ты уже сидишь и вслушиваешься в ночь, сжимая рукоять топора. А вокруг ничего, только холод и тишина. Казалось бы, ложись, спи, но отчего-то не спится.
В какой-то момент я перестал различать, где явь, где дрёма. Мерещились лица, голоса, в каждом шорохе чудились шаги. Я знал, что дозорные смотрят в темноту, что перешеек перекрыт, что никто не пройдёт незамеченным. Но мозг отказывался верить в безопасность. Я подсознательно ожидал нападения. Отчего и продолжал всякий раз просыпаться.
Под утро холод стал невыносимым. Я открыл глаза и понял, что больше не усну. Просто лежал, глядя в тёмное небо, где звёзды гасли одна за другой. Пальцы онемели, ноги свело, и даже под плащом не сохранилось крупиц тепла. Я сел, растирая руки и ноги, огляделся. Люди спали вповалку, сбившись в кучи, чтобы согреться. Кто-то натянул на голову одеяло, кто-то зарылся в кучу седельных сумок. Дозорные у телег выжидающе глядели на восток, где начинало сереть небо. И, кутаясь в плащи, регулярно переминались с ноги на ногу.
Животные и то сбились в плотную кучу. Переханы, гнуры, танаки… Все они жались друг к другу, стараясь уберечь остатки тепла. К слову, многие кочевники тоже не побрезговали спать среди скотины. И эти смелые люди выглядели, надо сказать, самыми отдохнувшими.
Никто так и не напал. Я выдохнул, и пар облачком растаял в холодном воздухе. Если такая ночь повторится, нам крупно повезёт, очень крупно… Но мне почему-то не верилось в наше везение. Казалось, мы его где-то оставили. И теперь оно лежало забытое и потерянное среди песков. А на нас, чьей-то злобной волей, валилась одна беда за другой.
Между тем, остальные спящие начинали открывать глаза. От холода, от голода, оттого, что рядом кто-то зашевелился. Они поднимались с тяжёлыми стонами. Разминали конечности, пытаясь побыстрее согреться.
Завтракали опять на ходу. Кто-то нашёл вчерашнюю лепёшку, кто-то разломил сушёное мясо, и всё это было запито водой из фляг. Разводить костры для готовки я запретил. У нас
