Воцарилось молчание. Генерал наклонился вперед, ссутулившись, уронив голову, в его руке дымилась забытая сигара.
— Будьте вы прокляты, — сказал он глухо. — Вы мне не оставляет выбора…
— Напротив! — воскликнул Биллевич, потрепав его по плечу. — Мы вам предоставляем прекрасный выбор: наслаждаться жизнью, делать карьеру, пребывать в лоне семейства… Все зависит от вас самого.
— И, в конце концов, ваши терзания будут недолгими, — поддержал камергер. — Скоро это решится…
— Значит, все-таки маневры? — спросил генерал, не поднимая головы.
— Да какая вам разница? — пожал плечами Биллевич, похлопывая генерала ободряющим жестом. — Все идет помимо вас, вдали от вас, от вас же самого требуется одно: успокоиться и перестать заниматься тем… чем вы пытались было заняться. И все будет прекрасно. Никто не пострадает, ни вы, ни ваши близкие… — он усмехнулся. — Я не буду брать с вас никаких клятв — это совершенно ненужные пошлости… Вы уже имеете представление о наших возможностях. Поэтому буду краток: если ты, сукин сын, и дальше станешь болтать о чем не следует, то проживешь еще достаточно долго, чтобы увидеть, какие интересные вещи будут происходить с твоим семейством… Уяснил?
Генерал кивнул, не поднимая головы, с видом сломленным и безучастным. Конец, подумала Ольга, покидая курительную. На Друбецкого — никакой надежды, отныне действовать придется исключительно самой…
Выходя из-под дерева, она краем глаза уловила слева какое-то неправильное шевеление и резко отпрянула.
Змеиная голова, зеленая и плоская, с буграми над крохотными глазками, проворно втянулась назад в переплетение корявых ветвей и длинных вислых листьев. И тут же справа выметнулась вторая, на длинном извивавшемся теле, покрытом буро-зеленой чешуей, сплетавшейся в причудливые узоры.
Ольга отбила ее точным ударом, нанесенным, конечно, не рукой. И, приподняв обеими руками подол бального платья, кинулась бежать к выходу — похоже было на то, что ее наконец-то обнаружили и остались этим крайне недовольны…
С противным шипением змеи выбрасывали головы то справа, то слева, разевая пасти до невероятных пределов, целя белоснежными, изогнутыми ядовитыми клыками, грозя порхающими раздвоенными языками. Ольга отшвыривала их меткими ударами, и они отлетали прямо в чащу…
Наконец она оказалась на широкой беломраморной лестнице, где степенно прохаживали самые разные люди, ведать не ведавшие о тех потаенных страстях, что разыгрывались по углам гостеприимного и хлебосольного особняка. Настроение, в общем, было не столь уж мрачным: Ольга вновь убедилась, что эти типы не способны пока причинить ей ощутимого вреда, даже обнаружить ее присутствие не в состоянии, а значит, есть надежда выиграть: при всех оговорках и строгих правилах, которыми, как оказалось, связано колдовство, шансы все же имеются…
К ее радости, ротмистр Топорков пребывал на прежнем месте, все так же стоял у колонны со скрещенными на груди руками, словно аллегорическая фигура Уныния, а также Безответной Любви. Ольга не испытывала к нему особенного сострадания, поскольку прекрасно знала уже от лиц осведомленных, что подобные влюбленности случаются с ротмистром не менее дюжины раз в год, если не более, и являются скорее атрибутом гусарской жизни, нежели натуральными терзаньями…
— Василий Денисович, — сказала она, подойдя поближе. — Могу я вас попросить о небольшой услуге?
Бравый ротмистр охотно очнулся от любовной меланхолии, прищелкнул каблуками.
— О любой, Ольга Ивановна!
— Видите ли… — сказала она, глядя открыто и смущенно. — Завтра в Петербург прибывает мой кузен, Олег Петрович Ярчевский. Юноша молодой, застенчивый, в столице прежде никогда не бывал, и я за него чуточку опасаюсь: вы же понимаете, и соблазны большого города, и робость провинциала… Не были бы вы так любезны за ним присмотреть на первых порах? Пока он не освоится настолько, что я перестану за него беспокоиться?
— Я, конечно… — Видно было, впрочем, что Топорков не в особенном восторге от просьбы, чего, как офицер и дворянин, старался не показать. — Он остановится у Вязинского?
— Не совсем… Пожалуй, нет, — сказала Ольга. — Юноша гордый и самолюбивый, не желает поселяться у богатого дальнего родственника… Он будет снимать домик на Васильевском.
— А можно ли узнать, он в статской службе? В военной? Или вообще не служит пока?
— Он — корнет Белавинского гусарского полка, — сказала Ольга торопливо.
Топорков моментально переменился, теперь на лице у него были искреннее любопытство и радость:
— Гусар? Ну, конечно, Белавинский гусарский — армейская кавалерия, да и расквартирован в жуткой дыре, где-то под Одессой, кажется… Но все равно, гусар есть гусар, это совершенно меняет дело! Каюсь, Ольга Ивановна, я поначалу испугался, что родственничек ваш из статских, а то и, не приведи господь, из студентов… Студентов я, признаться, опасаюсь, очень уж они своеобразны, нашему брату с ними тягостно — как пойдут рассуждать о высоких материях, в которых приличный гусар ничего не смыслит… Корнет, говорите? Белавинец? Ну, это совсем другое дело! Честью клянусь, что незамедлительно возьму юношу под пристальную опеку и не хуже отца родного помогу освоиться в Петербурге! За мной он будет, как за каменной стеной, не сомневайтесь!
— Милый Василий Денисович, я в вас и не сомневалась нисколечко… — сказала Ольга, а затем с искусством, присущим исключительно прекрасному полу, в несколько секунд сменила на лице полдюжины разнообразнейших выражений, от робости и смущения до умоляющей просьбы. — И еще одно… Мне бы очень хотелось, чтобы существование моего кузена и само его пребывание в Петербурге остались тайной для всех, в первую очередь для князя Вязинского. Иными словами, никто не должен связывать его со мной…
Внимательно посмотрев на нее, Топорков воскликнул с большим воодушевлением:
— Ах, вот как! Будьте покойны, Ольга Ивановна, гусары — народ сообразительный, и растолковывать дважды им не нужно… — он состроил ухарскую физиономию и подмигнул с глубокомысленным видом. — Совершеннейшая тайна! Ни одна живая душа… Можете на меня положиться!
Ольга обворожительно ему улыбнулась и отошла в глубь зала — увидела, что Бригадирша делает ей недвусмысленные знаки, прося подойти.
— Душа моя, — сказала старуха, кивая на свою соседку. — Вот тут Пелагея Саввишна хотела у тебя спросить…
Помянутая Пелагея Саввишна была особой крайне властного облика, с заметными черными усиками под носом и пронзительным взглядом, под которым всякий заранее чувствовал себя неловко, начиная за собой подозревать разнообразнейшие забытые прегрешения.
