между тем, что я вижу, и тем, что делает моё тело. Но я тренировался и к этому. Я смотрю, как Жнец бесстрастно доставляет моё окровавленное тело в ряд, вытаскивает пылающий клинок из груди и снова занимает своё место среди собратьев, охраняя пространство.
Я лежу там. Вижу себя издали, внизу. Моя Витаэрии не даёт мне потерять сознание, не позволяет ране стать смертельной. Каждый вдох осторожно мелкий, натужный и мучительный. По меньшей мере одно ребро сломано. Порезы, меньшие лишь по сравнению с раной на груди, покрывают руки. Ярко-красные линии, которые не кровоточат — благодаря влитой в меня Воле.
Я чувствую себя очевидной приманкой, но остальные Собиратели даже не взглядывают на меня — их опрос мёртвых, похоже, закончен. Боль длится дольше, чем я могу описать, а потом — движение. Другие Собиратели собирают часть дальних тел.
Прежде чем успеваю запаниковать, Дуодецим уже спускается. Захватывает меня. Слишком далеко от остальных, чтобы они могли услышать тихий мучительный стон, вырвавшийся у меня с губ, когда он вонзает жало снова.
Мы взмываем в воздух. Дыхание перехватывает, боль усиливается, и я чувствую, как сознание ускользает, но держусь изо всех сил. Уже близко. Вот оно.
Я плыву в туманном мареве страданий сквозь безлюдный Кабр. Меня тащат через узкий тоннель, всем телом скребя о камень, а затем — в ледяную ночь пустыни.
Не знаю, как мне удаётся выжить. Какая-то часть меня укрывается за глазами Жнеца, хотя это ничуть не притупляет боль. Мы движемся стаей, роем, небо потемнело от скрученных силуэтов, несущих тела, пронзённые светящимся красным. В основном я позволяю Дуодециму управлять собственным телом, но время от времени заставляю его наблюдать за остальными, оценивая их движения, их действия. Больше всего — пытаясь отвлечь себя.
Впрочем, смотреть особо не на что. Они бесстрастны, глядят прямо перед собой и движутся как единое целое, каждое движение жутковато схоже с движением соседа. Именно так, как настаивал Каэрор. Опираются на человеческие чувства, но не являются людьми. Копии друг друга, предсказуемые в действии и реакции, и лишь различная физическая сила их тел служит переменной.
Монотонный серебристый песок. Острый холод режет голый торс и лицо. Каждый миг — целая вечность, в которую я хочу лишь одного: пошевелиться, сменить положение — найти хоть такое, при котором грудь не кричит от боли.
Но я выдерживаю.
И вот наконец мы достигаем мерцающего в лунном свете обсидиана Дуата.
XXII
ВОЛЯ МОЖЕТ ИСПОЛЬЗОВАТЬСЯ ЛИШЬ ТЕМ, КОМУ ОНА ДАРОВАНА, и только им одним. Это основополагающая истина Иерархии, фундамент почти каждого правила, каждого метода и каждого расчёта, которым меня обучали на протяжении последних полутора лет. Нечто, упоминаемое лишь вскользь даже для Седьмых в Академии — настолько самоочевидной была эта истина с тех пор, как Катенская Республика открыла цедирование сто пятьдесят лет назад.
За время поездки в карете у меня было достаточно времени, чтобы обдумать слова безымянного незнакомца, сказанные мне на заставе. «Усыновление.» Способность не просто чувствовать насыщенную Волю других людей, но и забирать её. После всего, что я видел, я бы отмахнулся от этого как от безумия, если бы сам не пережил то, о чём он говорил. Экстрасенсорное восприятие, спасшее меня во время Юдициума, когда Ангвис охотился на нас. И снова то же самое — прямо перед тем, как Ланистия напала на меня в Колоннах Авроры.
Но, пожалуй, самое важное — на вершине той башни с клинком Эмиссы, вонзённым мне в живот. Я так старательно гнал от себя воспоминания об этой ночи, об этом мгновении, что почти забыл о нём.
Падение. Отчаянные, инстинктивные попытки ухватиться хоть за что-нибудь, чтобы удержаться.
Сердце Джована, прыгнувшее мне в руку.
Поэтому за последние полчаса я смирился с этой истиной. Воспользовался неловким молчанием после вспышки Ливии, чтобы сосредоточиться на карете под нами. Впервые по-настоящему попытался восстановить то ощущение, которое впервые посетило меня в тех кошмарных часах после прохождения Лабиринта.
Это заняло некоторое время, и оно едва различимо даже сейчас.
Но оно есть.
Полуденное солнце палит нещадно, когда я спрыгиваю на хрустящий гравий. Меня встречает деревня с резким уклоном, откуда открывается искрящийся вид на защищённую бухту. Наша карета остановилась на вершине утёса над всеми домами; за белыми каменными крышами внизу мелкие воды бухты прозрачны, спокойны и окрашены в глубокий, насыщенный синий цвет.
Ливия стремительно идёт в противоположную сторону — к обрамлённому статуями входу в огромное здание, явно ожидая, что я последую за ней. Вдоль обочины стоят кареты, идентичные нашей. Некоторые кучеры дремлют; другие перебрасываются ленивыми словами друг с другом. Дарий, судя по всему, не собирается ни тем ни другим: он спешивается и ждёт, пока я двинусь с места. Впереди торопливо снуют лишь несколько Октавов, но до моих ушей долетает глухой гул далёкой невидимой толпы.
Мне хочется окликнуть Ливию. Сказать ей что-нибудь, ответить на её давешнюю вспышку. Но, как и на протяжении всей этой мучительно неловкой поездки, я не знаю, как это сделать, не усугубив положения, — и потому просто припускаю рысью, чтобы нагнать её, притворяясь, будто всё в порядке. — Это Шакка?
— Цирк Шакка. — Она откидывает назад непослушную прядь вьющихся каштановых волос, упрямо глядя вперёд на ходу. Краткий жест в сторону высеченной надписи над аркой подтверждает её слова.
Когда мы входим в торжественную колоннаду, нас замечает мужчина в тоге с золотыми полосами и направляется к нам. Ему не меньше пятидесяти; волосы и аккуратно подстриженная борода тронуты сединой, а на широком, обветренном солнцем лице пролегли глубокие морщины. Руки сложены за спиной. — Катен?
— Да?
— Я Секст Цезон Туллий, ваш экзаменатор на сегодня. Вы опоздали.
— Здравствуйте, Секст. Прошу прощения. — Искреннее, но прямое. Я не пытаюсь оправдываться. Формально мы теперь одного ранга, но он старше меня и сейчас будет меня проверять. Лучше проявить уважение.
Он хмыкает. Открыто и с сомнением смотрит на мой пустой левый рукав, затем вздыхает и кивает головой. — Идёмте.
Вход в Цирк Шакка на удивление великолепен: арки и купола, фрески и мозаики, искусно вырезанные барельефы. Секст направляет Ливию и Дария вправо — вверх по лестнице, — а затем меня ведут через главный проход и выводят на другую сторону, в слепящий полуденный зной и отражённый жар от раскалённого песка.
Я прикрываю глаза и всматриваюсь в открывшуюся передо мной картину.
Цирк легко растянулся на пару
