— Но что если она обрушится на берег? Могут погибнуть сотни людей.
— Мы не можем повернуть всю облачную массу ни на юг, ни на восток, ни на запад. В природе таких штормов — двигаться на север, потому что они питаются теплом вод, лежащих под ними. Движение в другую сторону будет против природы и потребует больше энергии, чем даже мы могли бы собрать. Сама атмосфера должна была бы быть изменена — с опустошительными эффектами во многих других местах. Ветры этого мира против нас.
— Аурон, я знаю, невероятно трудно прорваться сквозь шторм, но если его сдвиг может принести столько разрушений, давай не будем пытаться.
Аурон ударил крыльями и снова взмыл в небо, куда не доставали бурлящие ветра.
— Ты права, принцесса. Мы можем рисковать собой, но никем больше. Мой народ будет и дальше биться, чтобы сокрушить стены туч и молний, прорваться в око бури. Ты же сейчас должна быть со своей армией, что ждет тебя под Лоананмаром. Еще есть люди на земле, которые не знают, что спасение их уже рядом.
Аурон и Фалаар привезли своих всадников к старому городу лоанеев вниз по реке от Лоананмара, где Мандрагором был открыт портал — тот самый, через который ушла Синдра в первый раз, когда сбежала из этого мира. Сейчас он послужил входом арайнийской армии. Солдаты устроили в развалинах укрепленный лагерь, потому что Эйлия предупредила их о многочисленных опасностях, таящихся в джунглях. Никто из них никогда не бывал в области какой-либо чужой звезды, а некоторые даже родной планеты никогда не покидали. Йомар и Лорелин были не менее исполнены благоговением перед тем, что их окружало, чем любой воин из их войска.
Эйлия беспокоилась и волновалась. Ей не хотелось сюда возвращаться, и не только из-за недобрых ассоциаций: здесь в воздухе действительно висело что-то зловещее, настораживающее. Она теперь, когда проснулась в ней архонская часть ее существа, понимала, почему джунгли казались ей столь враждебными и угрожающими, когда она впервые в них вошла. Дело было не только в том, что они не были ей знакомы, не только в опасных их обитателях: внетелесные силы, правящие этой сферой, знали о ее присутствии и возмущались ее вторжением. Не было ли это тем же, что захватчики ее собственного мира испытали в лесах Хиелантии? Но каковы бы ни были ее ощущения, она не должна дать их почувствовать никому в лагере. Она — вождь, и ее долг — внушать войскам уверенность.
Она подошла ко входу поставленного для нее шатра, посмотрела на часовых, расставленных вдоль реки. Теплые воды были гладки, как стекло, непрозрачные от ила, и нельзя было сказать, что таится в них, поэтому она предупредила всех об опасных речных тварях: о многоголовых гидрах, о страшных гуиврах, похожих на змей с крокодиловой пастью. Все были внимательны и готовы к нападению — как обитателей джунглей, так и врага. Воздух дрожал от жара, влажный и плотный, полный жутковатых криков из непроходимых зарослей. Он был тяжел и душен, и рыцари в броне вытирали пот, стекающий по лицу. Атмосфера была гнетущей от жары и тревоги.
Но за всей этой настороженностью у Эйлии возникало другое чувство: странного уюта от того, что она снова здесь, но теперь уже не одна, как тогда. Сейчас с ней ее лучшие друзья, Крылатая Стража и вся ее армия. Более обыденный страх, который она знала раньше, страх ранения или гибели, исчез. Эйлия посмотрела на Дамиона, стоящего на поляне, — его волосы сияли в свете двух солнц.
— Ужасный мир, — сказал он. — Ты чувствуешь? Сила Вормира здесь очень велика.
Сила Вормира.
— Я ее видела, — сказала Эйлия. — Наш древний предок, рептилия в болоте. Я знаю, что она есть в нас во всех, главная причина всех наших неудач.
— У смертных — да, — ответил Дамион. — Все существа вначале были зверьми, когда-то давным-давно. Я осознавал присутствие этой твари во мне. Даже тарнавины, враги змей, были когда-то холоднокровными ползучими созданиями. Первые единороги были с рогами и копытами, как и сейчас, но тела у них были чешуйчатые и головы, как у драконов. На самом деле они возникли в том же мире, что небесные драконы. Тарнавины и лоананы — близкие родственники. Но человечество молодо и очень близко к своим звериным предкам. Может быть, поэтому я — и еще множество других — грезили о победе над драконами. Не лоананов мы ненавидели и боялись, даже не огнедраконов, но тех ползучих тварей, что живут внутри нас. Мне уже не надо их бояться: моя связь с ними прервалась, когда я стал элайем. Мой дракон сражен навеки.
— А я думаю, его не обязательно надо убивать или покорять, — возразила Эйлия. — Что, если его можно приручить?
— Приручить? — нахмурился он.
— Заставить подчиняться своей воле, но быть с ним в союзе, и тогда можно черпать его силу.
— Это было бы слишком опасно. Мандрагор тоже думал, что сможет командовать зверем в себе, а кончил тем, что стал зверем.
И ты тоже была к этому близка, — сказал он одними глазами, не укоряя ее, но мягко предупреждая.
Она опустила глаза, не в силах встретить его взгляд.
— Я так рада, что ты с нами, Дамион, снова в своем родном мире.
— На самом деле этот мир мне не родной, — сказал он, и взгляд его стал далеким. — Я всегда был лишь гостем здесь, на этой плоскости. Почти всегда она ужасала меня своей жестокостью. Вернулся я, потому что ты меня попросила об этом, но он уже не родной мне.
— Ты хотел бы вернуться в Эфир?
Сердце у нее упало.
— Там мой истинный дом. — Увидев ее глаза, он подошел и обнял ее. — И твой тоже. Ты вернешься туда со мной, когда здесь все кончится?
Она подняла голову, посмотрела на него, потом на себя, на собственное тело, ощущая его отдельным от себя и испытывая странную жалость. Оно хотело делать все то, для чего было создано: жить в этой плоскости, любить, вынашивать детей. Снова стать архоном — это значило бросить все, чем она стала в этом воплощении… сама эта мысль наполняла скорбью.
— Я… я не знаю. Я не думала еще о том, что будет после, если я останусь жить. Наверное, я должна буду вернуться.
Он отвернулся, поглядел куда-то в глубь джунглей.
— Ты заметила, как он переменился? — спрашивала ее недавно Лорелин. — Как он стоит, говорит, ходит? Он стал каким-то еще более… ну, дамионским.
Может быть, так и было. Но сейчас она глядела на него, на чистые изящные линии его профиля, подбородок и шею, в синеву его глаз, смотрела на светлые волосы у затылка, и думала, что все это точно так же, как было раньше — и совсем не так. Он — дитя ангела, и теперь стал совсем элайем, и забавно, как она ощутила в нем эту неотмирность еще в первый раз, как увидела его в церкви, не зная, кто он. Много эпох тому назад это было, кажется. Он вернулся, и в то же время не вернулся, он был тот же Дамион, и не тот же; он сейчас был так далек от нее, как никогда раньше. В ней шевельнулась тревога. «Он вернулся, чтобы я тут же его утратила навсегда? Или я тоже изменюсь?»
