Имруулькайс обернулся, щуря большие зеленые глаза:
— Вот, Полдореа. А ты мне не верил… Им конец света не страшен. Они ко всему приспособятся — как тараканы…
Юнцы размахивали рукавами, требуя еще арбузного вина. Абу Нувас, покачиваясь, раскланивался, прижимая к груди отягощенную огромными перстнями руку.
Тарег отхлебнул из чашки, сморщился, и, сплюнув гадкую жидкость, ответил:
— Это просто идиот, Имру. К тому же пьяный.
— Я б даже сказал — непросыхающий, — подал голос Митама.
Стайка молодежи вокруг придворного поэта гомонила и толкалась. Опасливо поглядывающие купцы подхватили кувшин и принялись оттаскивать подальше свой ковер.
Кот поднялся и потянулся, вытягивая передние лапы. И заметил:
— Знаешь, Полдореа, что мне более всего непонятно в этой жизни?
Тарег вежливо поднял брови.
— Почему им все сходит с рук, а? — зло прошипел джинн. — Вот смотри: этот придурок надекламировал сейчас на такой счет в аду — и ничего! Ничего! А ты? Ты решил проучить распустившего руки слабоумного засранца-мужеложца — и что? Тебя ангелы… — тут кот поднял голову и оскалился в небо, — …вздернули в петельке так, что на шее до сих пор след остался. Потому что, видите ли, кля-аатва у тебя… Догово-ооор… А у людей? А?! У них договора — нет, что ли?!..
— Не знаю, Имру, — вздохнул Тарег.
Потрогал подживающее горло и выплеснул содержимое чашки на оранжевые цветы у ступеней айвана.
— Да срал я всем этим ангелам прямо на середину темечка, — прошипел Имруулькайс и, задрав лапу вверх, принялся вылизываться.
Нерегиль криво улыбнулся.
И снова зажмурился, подставляя лицо солнцу.
Тут из сада донеслись громкие крики, смех — и запинающийся, пьяный голос Абу Нуваса:
— Снова изъявляю тебе почтение, о обладатель светлого лика! Не соизволишь ли ты почтить нас новой декламацией, о Утайба ибн Науфаль?
— Кто-о?.. — удивился Тарег, приоткрывая глаз.
Имруулькайс обернулся к нему:
— Я так им представился. Когда я кочевал с бедуинами, то говорил, что мне покровительствует джинн, которого зовут Утайба ибн Науфаль. Не называться же мне именем поэта, который для них давно умер?
Молодые люди пытались подняться на ноги, хохоча и приветственно взмахивая руками. Зеленые листочки абрикоса шелестели на легком ветерке. Закат окрашивал небо в пурпурно-фиолетовые цвета. На крышах и беленых стенах дуканов лежали последние отблески огромного садящегося солнца.
Имруулькайс повернулся к своему противнику. Встопорщил шерсть между лопатками. И мявкнул:
— Тихо! Я принимаю твой вызов, о Абу Нувас!
Молодежь примолкла. Остальные посетители питейного заведения делали вид, что заняты своими делами, но тоже внимательно слушали.
— Это стихи на случай, — звучно проговорил джинн. — Среди развалин Касифийа есть старое кладбище. Однажды вечером я шел между надгробий, и увидел на покосившейся плите изображение прекрасной женщины. Стройная и молодая, она сидела перед зеркалом, — словно смотрясь в него последний раз и прощаясь с жизнью. У той могилы я и заночевал. Теперь же я хочу посвятить надгробию стихи.
Имруулькайс важно сел, поднял морду и продекламировал:
Нам быть соседями — друзьями стать могли б:
Мне тоже здесь лежать, пока стоит Асиб.
Я в мире одинок, как ты — во мраке гроба…
Соседка милая, мы здесь чужие оба.
Друг друга мы поймем, сердца соединим, —
Но вдруг и для тебя останусь я чужим?
Соседка, не вернуть промчавшееся мимо,
И надвигается конец неотвратимо.
Всю землю родиной считает человек —
Изгнанник только тот, кто в ней зарыт навек.[10]
Плавно обернув вокруг лап хвост, Имруулькайс с достоинством раскланялся под восхищенные возгласы. Абу Нувас прижал к груди ладони:
— Благослови меня, о наставник!
Джинн важно кивнул сопернику, поднялся, подошел к Тарегу:
— Вот так вот! — и встряхнулся, вздергивая вверх хвост, как знамя. — Будут знать, с кем имеют дело…
Но нерегиль ничего не успел ответить — в дверном проеме показался семенящий и мелко кланяющийся хозяин:
— Сайида… сайида… — ханец кивал, подобострастно жмуря узкие глазки. — Большого прощения прошу, там спрашивают тебя, сайида, совсем мальчишка спрашивает, говорит, срочная дела у него до сайида…
— Пусть войдет, — тихо ответил Тарег.
Джинн и Митама переглянулись:
— Это кто? — поднял уши кот.
— Сейид!..
Это был Абид ибн Абдаллах. Взмахнув полами штопаного бишта, он влетел на террасу и с деревянным стуком обвалился на доски пола:
— Сейид!.. — юноша чуть задыхался — видно, бежал сломя голову.
— Что случилось, о Абид? — спокойно поинтересовался Тарег.
Молодой человек любопытно стрельнул глазами в сторону черного кота — о джинне-поэте, декламирующем в винной лавке старого Хунь-линя, уже был наслышан весь город — и выпалил:
— Тебя ищут по всему Харату, о сейид! Халиф тебя требует …
И, с облегчением выпустив воздух, провел рукавом по потному лбу.
— А зачем ты бежал, как стадо верблюдов? — удивленно поднял уши Тарег. — Меня и так и так нашли бы дворцовые слуги…
— Отец послал, — тихо ответил юноша — и снова покосился на кота.
Тарег кивнул — говори, мол, не стесняйся. И Абид сказал:
— Батюшка велел предупредить вас, сейид. Халиф наш — да продлит его дни Всевышний!..
Имруулькайс громко хмыкнул и отвернул морду. Снова опасливо покосившись на волшебного кота, юноша продолжил:
— … так вот, сейид, халиф наш… короче, пьян он, сейид. С утра пьян.
— Это давно не новость, о Абид, — усмехнулся Тарег. — Эмир верующих проводит дни одинаково, проявляя удивительное постоянство в привычках.
Но юноша помотал головой. Поправляя съехавший икаль и оглядываясь по сторонам — нет ли лишних ушей вокруг, — он тихо проговорил:
— Сегодня, сейид, повелитель наш лютует особенно… С утра пришли к нему с чертежами кораблей и со сметами для верфей в Басре. А он уж сел пить с Кавсаром, Али ибн Исой и другими… Ну, господин Исмаил ибн Субайх, хаджиб наш, принес ему эти бумаги, и с ним еще целая толпа катибов пришла, все тоже с бумагами и прошениями. Ну а халиф наш им и говорит: пирушка, мол, моя, не помешает мне делами заниматься, я даже музыку слушать не буду, чтобы сподручнее было. Ну, они и стали подавать ему письма и чертежи и все такое, а он сначала ел, потом пил, ну а пьет наш повелитель, ты знаешь как, о сейид, за раз не меньше ратля…
Тарег мрачно кивнул. В саду вокруг Абу Нуваса продолжалось буйное веселье.
