а я имею именно это. Мне это больше не приносит удовольствия, ясно? — Удивительно, но голос у меня дрожит куда меньше, чем всё внутри. Я неплохо держу лицо, хотя в действительности уже разваливаюсь на части.
— Куинн…
Блядь, как же больно слышать своё имя в его низком, жёстком голосе. Это режет как ножом.
— Мы ведь договорились, что всё закончится, если одному из нас перестанет быть весело, — говорю я, скрещивая руки на груди. — И мы пообещали, что тот, кто всё прекратит, не обидит другого.
Такая девушка, как она, не хочет, чтобы ей указывали, что делать, — ей нужен мужчина, который позволяет ей принимать собственные решения и уважает их. Мужчина, которого не пугают её сила и упрямство, а который ценит их и обожает её именно за это. Я хочу быть для неё таким мужчиной, а значит, я обязан сдержать нашу договорённость и уважать решение Куинн, даже если прямо сейчас мне кажется, что сердце у меня в груди трещит на куски.
Я с самой первой секунды, как увидел её, знал, что она — беда, но всё равно не смог устоять. Не смог держаться от неё подальше. И да, это, блядь, больно до охуения, но я не жалею ни об одной минуте, проведённой с Куинн. Какая-то часть меня всегда знала, что она слишком хороша, чтобы быть правдой, что наше время всё равно было взято в долг.
Блядь. Как же жаль, что передо мной сейчас нет ещё одной двери, в которую можно было бы врезать. Как я вообще это допустил? Ещё этим утром Куинн лежала в моей постели, а теперь…
Мой волк беснуется у меня внутри, рвётся наружу. Обычно я горжусь тем, насколько хорошо контролирую свою звериную сторону, но сегодня мне похуй. Я позволяю ему вырваться. Я даже не утруждаюсь раздеться — просто сдаюсь перед превращением, рву одежду прямо на тренировочном поле. Я встряхиваю шерсть, впиваюсь лапами в землю и бегу.
Мимо ворот, прочь из комплекса. Через лес, вверх по оврагу. Всё время хромая на эту ебаную сломанную лапу. И когда я уже достаточно долго мчусь как одержимый, когда мышцы ноют, а ноги горят, я запрокидываю голову и выпускаю в ночь долгий, скорбный вой.
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ
Куинн
На следующее утро я просыпаюсь в каком-то полном, блядь, оцепенении. Я уснула, наревевшись, а потом всю ночь ворочалась и не могла найти себе места. Я жалею обо всём. Я жалею, что вообще связалась с Джаксом, жалею, что позволила себе почувствовать к нему то, чему я и так знала, что некуда расти, и жалею, что оборвала всё вчера вечером, даже не дослушав его. А что, если я сама себе всё придумала? А что, если он вовсе не собирался всё заканчивать, а это я закончила всё слишком рано?
Даже если бы он чувствовал то же самое, что и я, у нас всё равно ничего бы не вышло. Во-первых, есть фактор Тео. Нам обоим пришлось бы пожертвовать отношениями с Тео, чтобы быть вместе, а он бы никогда этого не одобрил. Потом есть ещё то, что мы из разных стай, а в истинной паре девушка всегда уходит в стаю мужчины. Я всегда чувствовала очень сильную связь со своей стаей, особенно после того, как в детстве потеряла маму. Моя стая — единственная семья, которую я вообще когда-либо знала; мысль о том, чтобы оставить отца и свою стаю и уйти в другую, для меня немыслима. И наконец, есть ещё проблема истинной пары — тот факт, что, хотя шанс того, что мы с Джаксом действительно предназначены друг другу, ничтожно мал, куда вероятнее то, что где-то у нас обоих уже есть наши пары, которые либо ещё только ждут встречи с нами, либо ещё не достигли нужного возраста. Наши идеальные пары, которых для нас выбрала сама судьба.
Так что, если честно, при всём количестве причин, по которым у нас с Джаксом ничего не могло получиться, вопрос сводился только к одному: хочу ли я, чтобы мне было больно сейчас или позже. И вчера вечером я выбрала сейчас.
К сожалению, знание того, что у нас всё равно ничего бы не вышло, никак не уменьшает боли разбитого сердца. Я чувствую её в костях, в душе, как груз, который мне не под силу вынести. Я пытаюсь просто всё это отключить и двигаться по инерции, как зомби, но время от времени эта боль всё равно прорывается наружу, и мне кажется, что я вот-вот сорвусь. Я проживаю день как обычно, утром, как всегда, появляюсь на тренировке новобранцев. Мне страшно увидеть Джакса, но он вообще не приходит, и, наверное, это даже к лучшему.
Днём я иду в IT-хаб, уже настолько эмоционально выжатая, что мне кажется, будто я могла бы просто рухнуть на кровать и проспать до завтрашнего утра. Если я думаю, что хорошо скрываю, насколько мне хуёво, то справляюсь я с этим отвратительно, потому что Брук сразу понимает, что что-то не так. Она не отстаёт от меня и буквально устраивается у меня за столом, пока я наконец не проговариваюсь, что всё дело в парне. И конечно же, по закону подлости, именно в этот момент появляется Тео и сразу включает режим заботливого старшего брата.
— Скажи мне, кто это, — грубо требует он, усаживаясь на край моего стола и сверля меня взглядом сверху вниз. — Я заставлю его заплатить.
Я твёрдо качаю головой, а Брук рядом со мной закатывает глаза.
Тео наклоняется так, чтобы его лицо оказалось на уровне моего, вынуждая меня посмотреть на него. — Что он тебе сделал, Куинн?
Я снова качаю головой. — Может, ты просто отстанешь? — Я не могу удержать голос от дрожи, и это тут же вызывает у Тео мгновенную реакцию. Он напрягается, всё его тело становится жёстким.
— Скажи мне, кто он, — повторяет он. В его голосе проскальзывает оттенок альфа-приказа, от которого я ерзаю в кресле.
— Только попробуй выдавить это из меня силой, — шиплю я, отъезжая назад в кресле и щуря глаза. — Я понимаю, что ты пытаешься сейчас помочь, но тебе, блядь, ещё и мои границы нужно уважать.
Тео вскидывает руки в знак капитуляции. — Ладно, ладно, — вздыхает он, отступая. — Просто жаль, что ты не даёшь мне помочь…
— Ты не можешь, — хрипло говорю я. Как
