кресло и скажешь, что мой план был идиотским, но каким-то чудом сработал. Я хочу прожить остаток жизни — долгий или короткий, неважно, — с чувством, что я не один. Что рядом есть человек, который понимает меня без слов, который принимает меня со всеми моими масками, шрамами, дурацкими очками и еще более дурацкой тростью, и который готов гоняться за контрабандистами по старым тартарианским тоннелям, даже если это не входит в его должностные обязанности. Я хочу быть с тобой, Серафина, и все остальное — контракты, офисы, ремонт — это просто декорации.
Она долго смотрела на меня, и в ее глазах что-то мерцало — может быть, слезы, хотя я не был уверен, потому что Серафина никогда не плакала при мне, даже когда было больно, страшно или обидно. Потом она моргнула, и мерцание исчезло. Она сжала мою ладонь и улыбнулась — не насмешливо, не вызывающе, не с той искристой дерзостью, которая так меня раздражала и восхищала одновременно, а мягко, тепло, почти застенчиво — и это была, возможно, самая искренняя ее улыбка за все время, что я ее знал.
— Это самая длинная речь, которую я от тебя слышала, — произнесла она. — Ты случайно не ударился головой при падении Чертога? Может, вызвать врача?
— Не надо врача, — ответил я. — Просто скажи, что ты согласна.
— Я согласна, — сказала она. — Но если ты еще раз назовешь наши операции «легкой пробежкой», я лично прослежу, чтобы твоя хромота стала постоянной. Это понятно?
— Вполне.
Она поднялась на ципочки и поцеловала меня — коротко, но крепко, как обычно целуют после долгого дня, когда нет сил на долгие нежности, но есть желание напомнить, что ты рядом. Я ответил тем же, и на мгновение все звуки Города — молотки каменщиков, крики разносчиков газет, гул ремонтных бригад — стихли, оставив только тишину, ту самую, которая была нашей стихией.
Потом она отстранилась и направилась к своему столу, стоявшему у противоположной стены, — новому, полированному, с множеством ящиков для ее метательных дисков и прочего снаряжения, — и начала разбирать почту. Я сел за свой стол, поправил очки и открыл папку с делом о хищениях из хранилищ Синода. Впереди был долгий день, полный рутинной работы: допросы свидетелей, анализ улик, составление отчетов. Возможно, к вечеру мы выйдем на след контрабандистов, и тогда рутина сменится погоней — легкой пробежкой, как я ее называл, или опасной операцией, как ее называла Серафина.
Город за окнами продолжал жить своей жизнью, которую он не знал двести лет. Где-то там, на западной окраине, Бертрам запустил новый тираж листовок — теперь уже не подпольных, а официальных, с отчетом Временного Совета о ходе реформ. Где-то в Нижнем городе открылась первая школа для Искаженных детей, где их учили не скрывать свой диссонанс, а использовать его во благо. Где-то в Разломе контрабандисты Тобиаса нашли еще один вход в Эфир-Град и теперь спорили, стоит ли разграбить его или сохранить как памятник — спор, который, вероятно, затянется на месяцы. А где-то далеко, в глубине технических тоннелей, остывали резонансные кристаллы Небесного Чертога, который теперь лежал на пустыре за городскими стенами — огромный, безмолвный, но все еще излучающий слабое золотистое свечение, словно напоминание о том, что даже самая темная эпоха может закончиться.
Я взял ручку, обмакнул ее в чернила и начал писать отчет. Серафина, сидевшая напротив, тихо напевала что-то, собственное, импровизированное. Ее голос звучал негромко, но чисто, и в этом звуке не было ни боли, ни страха, ни ярости — только покой, тот самый, который мы оба искали так долго и который наконец нашли.
На горизонте вставало солнце. Город просыпался — и впервые за двести лет его песня звучала в миноре, и без боли.
Конец
