него снизу вверх, чёрные мазки крови поблёскивают там, где Дуодецим, судя по всему, срезал его клинки с тела. Он пытается уползти — самосохранение это или что-то иное, я не знаю — но Дуодецим преследует его. Быстрым выпадом он пронзает упавшего Жнеца через рот, а затем оборачивается и стремительно уходит в коридор.
Я возвращаюсь к себе. Мёртвому Жнецу дали достаточно времени, чтобы увидеть Дуодецима, понять, что происходит, и передать предупреждение. Ка, похоже, не смог приказать Дуодециму остановиться, но другие Жнецы несомненно уже идут удостовериться, что это произойдёт.
Что, будем надеяться, оставляет наш путь вперёд свободным.
Я подзываю Ахмосе и двигаюсь полусогнувшись бегом из комнаты и влево, в том же направлении, что Дуодецим. Прошло около трёх минут, и мне остаётся только доверять оценке Жнеца, предположить, что он принял в расчёт то, что здесь мы окажемся полностью на виду. Мы движемся в мрачном молчании, каждый вздох напряжён. Однажды я слышу беготню впереди, и сердце прыгает к горлу. Жнец проносится через коридор перед нами, мелькнув наискосок, видимый лишь секунду. Он ни разу не оглядывается.
Два поворота налево, прямо мимо двух перекрёстков, направо. Я держу карту, которую описал мне Дуодецим, чётко в голове. Здесь настоящий лабиринт, и всё выглядит одинаково — всё те же зеркальные треугольные проёмы и прямые линии зелёного света. Без помощи мне ни за что не найти дорогу. Если я пропущу поворот, мне не разобраться, как вернуться.
За четыре поворота до последнего, который указал мне Дуодецим, туннели меняются. Линии света остаются прежними, но зеркально-чёрные поверхности сменяются тусклым камнем, и отсутствие отражений делает всё вокруг ощутимо темнее. Двери в боковых проходах открыты, и мы минуем несколько пустых комнат. Я совершаю ошибку, мельком заглянув в первую. Пол там скользкий, с потолка свисают кандалы. Оттуда тянет гнилостным запахом.
Я ускоряю шаг, и Ахмос держится вплотную позади.
Теперь со стороны нескольких боковых проходов доносятся шаги — размеренные, но быстрые. Я не обращаю на них внимания. Два поворота остаётся. Один. Кажется, что вокруг нас кипит деятельность, но проходы здесь уже, извилистее, и нас гораздо легче укрыть от посторонних глаз — и всё же, каким-то образом, нас никто не замечает.
Последний поворот — и впереди свет. Не солнечный, не естественный, а ядовитое свечение, разливающееся по огромному пространству.
Мы вырываемся из коридора на длинную, приподнятую каменную террасу. Я резко торможу.
За её краем, распростёршийся внизу, — Дуат.
Он куда грандиознее, чем я мог вообразить. Инфернис рассекает сердце этого исполинского города — в точности так, как и говорил Каэрор. Всё, что ближе к нам — почти треть всего пространства, я бы сказал, — это мерцающее море чёрно-зеркальных строений и дорог, жутковато освещённых и очерченных теми же изумрудными линиями света, что и туннели, из которых мы только что бежали. Широкие улицы отражают движение далёких белых фигур, медленно бредущих по ним.
Мне не нужны часы, проведённые за изучением карт, чтобы догадаться: этот берег реки и есть Нетер-хертет, великий квартал иунктиев Дуата.
Вдали, по ту сторону единственного тёмного моста, перекинутого через Инфернис, почти всё выглядит иначе. Приземистые строения из белёсого камня, пыльные улицы между ними. Хотя мы слишком далеко, чтобы что-то разглядеть или услышать отчётливо, оттуда долетает приглушённый гул, заставляющий меня вспомнить о Катене. Непрекращающийся фоновый шум, который я инстинктивно распознаю как слитные голоса тысяч и тысяч людей.
Всё это залито светом огромной сияющей пирамиды, стоящей в самом сердце Дуата и возвышающейся над всем остальным. Массивные полированные чёрные камни с золотыми светящимися линиями по краям. Ни малейшего движения на всей её исполинской поверхности. Она стоит по другую сторону реки, но окружающие её акры тёмно-отражающих строений — пятно, которое, кажется, перетекло через воду в иначе светлое, золотистое пространство дальней части города.
Я вбираю в себя столько, сколько успеваю, прежде чем Ахмос настойчиво тянет меня за руку. Балкон, на котором мы стоим, вделан высоко в одну из тёмных, наклонённых внутрь внешних стен Дуата; единственный путь вниз — крытая лестничная клетка слева. Она перекрыта воротами из нескольких копьеподобных прутьев; мы спешим к ним — и тут я замечаю, что что-то не так.
— Мы не можем пройти здесь. — В голосе Ахмоса слышится подавленность: он видит то же, что и я, чувствует то же, что и я. Страх перед тем, что позади, внезапно вступает в схватку со страхом перед тем, что впереди.
Гул.
При нашем приближении уши давит глубокое, пугающее чувство дискомфорта. Я заставляю себя идти ближе. Беспокоящее размытие воздуха вокруг каждого прута — угловатое визуальное искажение, как будто они на мгновение приходят в движение, как будто воздух вокруг них вибрирует.
Трибуны в красном. Крики.
— Не прикасайтесь к ним. Вы умрёте. — Настойчивый голос Ахмоса разрезает кошмар. Резко возвращает меня в этот.
Я трачу драгоценную секунду, чтобы подойти к краю террасы и заглянуть вниз. До камня внизу — двести футов.
Я отступаю назад и закрываю глаза.
Дуодецим всё ещё сражается, используя узкий вход в комнату как дефиле, но он в плохом состоянии. Я вижу порезы по всему его торсу — он снова и снова отбивает атаки Собирателей, пытающихся добраться до него. Движения его вялые. Ему не вырваться.
Пока я наблюдаю, противник резко бьёт снова — и на этот раз Дуодецим не пытается уклониться от удара. Вместо этого он отклоняет клинок вверх от своей груди.
Позволяет ему войти прямо в рот.
— Нх. — Я стону и зажимаю голову руками: боль обжигает её. Связь оборвана. Воля, которую я вложил в него, вернулась.
Дуодецим не выдаст мою личность. Но его сообщники наверняка вот-вот начнут обыск.
Времени на альтернативы нет. Выбора нет.
Прежде чем Ахмос успевает остановить меня, я делаю шаг вперёд и хватаюсь за прутья.
Сквозь меня проходят жар и свет, заставляя внутренности дрожать, — неприятно, но не мучительно больно. Дезориентирующее, мерцающее ощущение, что я снова снаружи, завис в воздухе, а далеко внизу — пустыня.
С усилием я сосредотачиваюсь достаточно, чтобы потянуть. Ворота, покрытые муталисом, открываются, и я отступаю, содрогаясь, когда отпускаю их.
— Давай. — Я бормочу слова — голова ещё не прояснилась, но сосредоточенности хватает, чтобы помнить о срочности нашего положения. — Давай.
Ахмос смотрит на меня, как на чудовище. Или, может быть, как на бога. Благоговение и страх — в каждой черте его лица.
Но когда я протискиваюсь в узкий проём и призываю его
