Когда он поставил ее на стол, я услышал, как внутри звякают тяжелые инструменты.
— Народ беспокоится, Эска, — повторил император. — Они не забыли о тебе. — Он пожал плечами. — Я не позволяю им забывать. Не проходит и дня, чтобы у моего дворца не появлялись люди, требующие встречи с Королевой-трупом.
Так оно и было. За эти годы у меня было много имен, но ни одно из них не запомнилось мне так, как это. Возможно, потому, что ни одно из них не подходило мне так хорошо. Возможно, потому, что это имя не было дано мне ни моими родителями, ни каким-либо королем, ни Ранд, ни Джиннами, ни каким-либо другим могущественным существом. Это имя было дано мне народом, независимо от того, заслужила я его или нет. Мне не потребовалось много времени, чтобы привыкнуть к этому имени.
— Вот как они тебя называют. Королева-труп. Это довольно драматично, хотя и не очень изобретательно, я полагаю. Женщина, которая называла себя королевой, скоро станет трупом. — Император несколько мгновений расхаживал по камере пыток, повторяя мое новое имя разными насмешливыми голосами. В конце концов, он пожал плечами. — Скоро оно тебе подойдет. Хотя и не слишком скоро. Я все еще хочу, чтобы ты издала свой последний крик, Эска. Мне просто нужно найти правильный стимул.
— Я не буду этого делать, — сказала я усталым и тихим голосом. — Не имеет значения, сколько криков ты извлечешь, Арас. — Если этот человек настойчиво называет меня по имени, я, черт его возьми, тоже буду это делать. — Я никогда не воспользуюсь петлей. Если ты хочешь моей смерти, тебе придется убить меня самому.
И снова это высокомерное пожатие плечами, пока он вышагивал передо мной.
— Не раньше твоего последнего крика. У тебя будут похороны, которые не уступят королевским, Эска. Я собираюсь водрузить твое тело на деревянный трон и пронести его по городу. Люди будут приходить, смотреть, кричать и, возможно, швыряться вещами. Простолюдины любят швыряться вещами. И, как только ты обойдешь весь город, я подожгу трон и все, что на нем, и весь Джанторроу будет смотреть, как ты горишь.
— Ты собираешься выставить мое тело напоказ на улицах для своего развлечения?
— О нет, не для меня. Ради людей, Эска. Они этого требуют. — Он произнес эти слова так, словно обращался к простушке. Как будто это было безумие народа, которого я не понимала. И именно меня называли чудовищем. — А теперь давай перейдем к делу.
Я уклонялась от этого человека, насколько могла, пока была привязан к стулу. Я сжала пальцы и как можно глубже вжалась в спинку стула. Это была непроизвольная реакция. После стольких мучений, после стольких дней пыток… Я знала, что меня ждет, и боялся этого, ужасалась этого. У меня были шрамы, некоторые старые, некоторые еще свежие, некоторые раны еще даже не закрылись. Некоторые я носила снаружи, другие внутри. Недели пыток, может быть, месяцы, я не могла сказать. Это приводит тебя в надлежащее состояние. Ты ожидаешь боли. Ты знаешь, что она приближается, и ничего не можешь с этим поделать. Я не хотела доставлять императору удовольствие видеть, как я робею, дрожу от страха. Я не хотела, чтобы он видел мои слезы, когда ожидание боли овладело мной, а ужас превратил мое неповиновение в насмешку. Я не хотела умолять об отсрочке. Но у меня просто не осталось сил сопротивляться. Он вырвал у меня все это. Когда император открыл сумку мастера Тивенса и стал рыться в ее содержимом, я умоляла его. Возможно, в этом есть доля правды, я уже была сломлена. Я умоляла его остановиться еще до того, как он начал, и мне никогда еще не было так стыдно за себя.
Император уже не в первый раз задумывался о проблеме с моей каменной рукой. Я ее не чувствовала, она почти не двигалась. Это был твердый камень, но он был частью меня. Однажды Император пытался отколоть от него кусок и расстроился, когда понял, что я ничего не чувствую. Но есть некоторые боли, которые выходят за рамки физических. Некоторые мучения не имеют ничего общего с травмой.
Император достал из черной сумки молот. Я уже видела такой раньше. Это был такой же молот, которым Приг вбивал маркер в стены туннеля. Молот для разбивания камней.
Меня охватила паника. Страх заставлял меня метаться, но наручники, прикрепленные к стулу, держали меня крепко. Двое из Стражей могилы, Рорк и Пиклстен, вышли вперед и держали меня на стуле, пока император делал несколько тренировочных взмахов молотом с радостной улыбкой на лице. Я что-то бормотала, умоляла, упрашивала. Я всматривалась в лица, которые попадались мне на глаза. Клюз отвернулся, мастер Тивенс задумчиво нахмурился. Прена сжала челюсти, уголки ее губ опустились, а глаза, встретившись с моими, наполнились жалостью. Я умоляла. Я, черт побери, умоляла!
— Помогите! — Моя мольба попали в глухие уши, только заставив Прену отвести взгляд. Но я что-то почувствовала внутри. Нет, это неправильно. Не почувствовала. Я что-то услышала. Голос, зовущий с огромного расстояния, так далеко, что до меня долетел только звук.
Император наклонился ко мне. «Никто не придет тебе на помощь. А теперь, я предлагаю тебе не двигаться». Он положил молоток мне на руку, чуть ниже локтя, в паре пальцев от того места, где рука превращалась в камень.
И снова голос, такой далекий. Шепот и ничего больше.
— Пожалуйста, — сказала я, качая головой, из моих глаз текли слезы. — Пожалуйста, не надо.
Император Арас Террелан улыбнулся и занес молот над головой.
Эскара.
Я закричала. И это был тот последний крик, который император хотел от меня. И это было последнее, что он когда-либо получил от меня.
Есть особый вид ужаса, который приходит, когда теряешь конечность. Он приходит вместе со знанием того, что часть тебя ушла и никогда не вернется. Я могла бы сказать, что потеряла конечность задолго до этого, когда она превратилась в камень, но тогда все было по-другому. Рука вроде как все еще была на месте. Плоть исчезла, ощущения пропали, но рука осталась. Больше нет. Ее больше не было. Я никогда больше не заключу в крепкие объятия того, кого люблю. Никогда больше не возьму в руки нож и вилку. Никогда больше я не буду владеть двумя клинками одновременно. Все это я не могла делать уже довольно долго, но внезапно мне показалось, что
