Когда черный гигант погрузился в песок по самые лопатки, рельефно обтянутые гладкой, как полированное дерево, кожей, Эрних сжал кулаки и, словно сдирая прозрачный покров с невидимой преграды, резко бросил руки вниз, упал на колени и бессильно ткнулся лбом в песок. И тут весь берег пришел в движение: кто-то дико и визгливо заорал над самым ухом Нормана; кто-то подбежал к неподвижному черному торсу, опустился на четвереньки и стал горстями швырять песок на лицо и грудь мертвеца, стараясь, впрочем, не приближаться к нему ближе, чем на вытянутую руку; и только Бэрг с Тингой бросились к Эрниху и, с двух сторон подхватив его под руки, стали оглядываться по сторонам в поисках брошенных погребальных носилок.
Отыскав носилки, Бэрг что-то повелительно выкрикнул на рокочущем, непонятном Норману языке, и двое его единоплеменников — один приземистый, широкоплечий, с двумя глубокими шрамами через все лицо; второй жилистый, остролицый, с чуть свернутым на сторону носом — кинулись к ним. Шаман попытался было преградить путь этим двоим, но жилистый легко, как обрывок парусины, отшвырнул его в сторону, подхватил носилки, и через несколько мгновений обессиленный Эрних уже лежал на них, до самого подбородка укрытый одеялом, сооруженным из спешно скинутых людьми лохмотьев. Норману показалось, будто все племя сбросило с себя жалкие остатки того, что у них могло сойти за одежды, чтобы согреть измученное нечеловеческим напряжением тело своего юного жреца.
При виде этой массы человеческой наготы взор падре на миг помутился; затем священник целомудренно прикрыл глаза морщинистыми пленками старческих век и отвернулся к лесу.
— Не будьте ханжой, падре! — крикнул ему Норман. — Мне за всю жизнь не доводилось видеть более прекрасной и целомудренной картины! Чего стоит одна эта пара — бесстрашный юный воин и его зеленоглазая подруга! Они напоминают мне Адама и Еву, еще не вкусивших запретного плода и не испытавших взаимного вожделения, на которое можно смотреть совершенно по-разному. Вы считаете его величайшим грехом, они — высочайшим благом, и кто вас рассудит?!
Падре промолчал, напустив на себя рассеянный и как бы безучастный вид.
Эрних пришел в себя только к вечеру, когда шечтли почтительно проводили весь отряд на круглую, очищенную от растительности поляну. Открыв глаза, он увидел склонившиеся над ним лица Тинги и Бэрга. Откуда-то издалека слабо доносился голос Нормана: слова звучали взволнованно, но неразборчиво. По бледным, как вывернутые шкуры, исподам древесных крон мелькали быстрые тени ночных бабочек, а сами бабочки порой ярко вспыхивали в мерцающем свете костра, разведенного посреди поляны.
— Пить, — прошептал Эрних.
Тинга смочила его спекшиеся губы куском влажного меха, а когда он с трудом приоткрыл рот, поднесла к нему кончик косо срезанной тростинки, торчащей из маленького сморщенного бурдючка. Эрних почувствовал, как его рот наполнился прохладной кисловатой влагой, как тоненькая струйка потекла по щеке, достигла уха, слегка пощекотала его и устремилась под затылок, смачивая свалявшиеся волосы. Голос Нормана приближался, как шум узкого водопада, поджидающего плывущих в лодке рыболовов ниже по течению реки. Теперь Эрних уже начал различать отдельные слова и прислушиваться к ним, пытаясь проникнуть в смысл произносимой речи.
— Бэрг! — вдруг воскликнул он, резко приподнимаясь на локтях. — Где мы?
— Спроси что-нибудь полегче, — поморщился Бэрг. — Единственное, в чем я могу быть более или менее уверен, так это в том, что мы пока еще находимся на этом свете, а что касается всего остального…
— Ладно, — слабо усмехнулся Эрних, — пока мне довольно и этого.
— Слабое утешение, — проворчал Бэрг, — но все же лучше, чем никакое…
— Перестаньте, — сказала Тинга, — тебе лучше помолчать, а ему — поспать…
— Я не хочу спать, — улыбнулся Эрних, глядя на костер и на темные людские фигуры, в небрежных свободных позах расположившиеся по всей поляне. Кони стояли чуть поодаль, тревожно обмахиваясь хвостами и пугливо выворачивая блестящие белки глаз в черноту леса. Один лишь Норман прогуливался среди всей этой рати, дымя трубкой с чубуком в виде однорогого черта и как бы обращая к некоему безответному собеседнику длинную рассудительную речь.
— «Ваше величество, — говорил он, снимая с головы шляпу и почтительно прикладывая ее к обшитой золотым шитьем груди камзола, — находясь от Вас на расстоянии не менее трех тысяч морских миль, я тем не менее почтительно преклоняю перед Вами свои измученные ревматизмом — этим бичом бывалых моряков — колени, дабы усладить Ваш высочайший слух или зрение, — если Вы будете читать мое послание собственноручно…»
— Помедленнее, Норман, — послышался голос падре, — и не так цветисто…
— Вы совершенно не принимаете во внимание мои верноподданнические чувства, — скорбно произнес Норман, — а уж кому как не вам, пастырю заблудших душ человеческих…
— Ладно, валяйте дальше, я потом поправлю, — буркнул откуда-то невидимый падре.
Эрних вытянул шею и увидел по другую сторону костра знакомый силуэт священника, низко склонившегося над небольшим походным сундучком, тускло поблескивавшим коваными заклепками.
— Пишите, — повелительно сказал Норман. — «Торжественно объявляю Вам, Ваше королевское величество, что золотоносная земля Пакиах, смутные и обрывочные сведения о которой так долго распаляли воображение всякого, кто стремился раздвинуть границы известного доселе мира, — существует!»
— О чем он говорит? — спросил Бэрг.
— Не понимаю, — ответил Эрних, откидываясь на спину и опуская голову на ладонь Тинги.
— Да что с тобой! — испуганно воскликнул Бэрг. — Всегда понимал, а теперь вдруг — нет?
— Слова понимаю, — сказал Эрних, — но кому он их говорит?.. Не знаю… Не вижу! Где этот могущественный повелитель, во владение коему он отдает эту землю? Разве она пуста? Разве на ней не живут такие же люди? И что значит это владение?..
Он беспокойно пошарил руками и зарылся пальцами в густой короткий мех рысенка, свернувшегося клубком рядом с носилками.
— Мы гости на этой земле, — продолжал он, глядя широко раскрытыми глазами на мелькающие под кронами тени ночных бабочек. — Люди, населяющие ее, хитры, суровы и непреклонны!.. Они никогда не склонят свои головы перед чужими богами!
— Скорее преподнесут чужих в жертву своим, — ухмыльнулся Бэрг.
Тинга предупредительно приложила палец к губам Эрниха и зашептала полузнакомые успокоительные слова.
— Все-все, молчу, — закивал он и стал следить за бесшумным кружением ночных насекомых.
