Он вздохнул:
— Мы могли бы все исправить, если бы понимали, в чем дело. Но теперь уже поздно. — Мои глаза закрылись, но я продолжал слышать голос брата, остававшийся неестественно спокойным. — Ты даже не понимаешь, что наделал, Маркос. Раньше мы всегда прикрывали друг другу спину, но неужели ты думаешь, что теперь, после всего, что ты натворил, кто-то тебя прикроет? После всего, что ты сделал со мной, мамой, Девом и Кэлом?
Я продолжал лежать с закрытыми глазами до тех пор, пока за ним не закрылась дверь. Я еще не был уверен, что все закончилось. Что я больше не Уотерс и мы с этим покончили. Попроси я его остаться, он бы остался. Все казалось так просто.
Но на самом деле ничего легкого в этом не было. Потому что теперь я остался один.
Когда я открыл глаза, у изголовья на месте Брайана стояла Диана. Она смотрела на меня.
— Ты в порядке? — спросила она.
— Нет, — ответил я. — Все, кого я любил, либо мертвы, либо ненавидят меня.
Она улыбнулась, но в следующую секунду ее лицо искривилось, как будто она собиралась заплакать.
— Диана — что случилось?
Ее глаза ощупывали взглядом мое лицо — каждый скрытый под бинтами ожог. Раны, полные крови и гноя, сочащиеся слизью. Я был отвратителен, это очевидно. Но вряд ли мой вид мог так на нее повлиять.
— Где твои родители? Что они сказали?
Она покачала головой:
— Они приходили меня проведать, пока ты спал. Обеспокоены, конечно, но все в порядке. Они понимают.
— Понимают что? — Поскольку мое тело накачали наркотиками, физической боли я не чувствовал, но от одного вида ее страданий меня разрывало на части. — Пожалуйста. Скажи мне.
Она прерывисто вздохнула, обошла кровать и присела на край, стараясь не задеть ни миллиметра моей обожженной кожи. Затем легла на бок рядом со мной и положила голову на подушку так, что мое забинтованное лицо оказалось напротив.
— Я боюсь, потому что, — она сглотнула, — потому что хочу снова тебе доверять и это просто ужасно.
Я задержал дыхание и аккуратно убрал руку, чтобы она могла положить голову на необожженную часть моей груди. Возможно, Диана слышала неровный стук сердца. Впервые за много часов я ощутил запах более приятный, нежели ароматы лекарств, плоти, газа и больницы. Это был запах ее волос.
Единственной причиной, по которой она могла меня бросить, был я сам. И так было всегда, начиная с той самой ночи на пляжном пикнике, когда передо мной стоял выбор: устроить ей незабываемую ночь или растоптать, и до настоящего момента. Тогда я отказался делать выбор. Судьба наших отношений была в моих руках. Я мог дать нам шанс или снова все испортить.
Отличие заключалось лишь в том, что теперь на кону была не только ее судьба. Но и моя тоже.
— Мне тоже страшно, — сказал я.
Должно быть, Диана все поняла, потому что ее дыхание выровнялась и она поудобнее устроилась у меня на груди.
Я был счастлив. Так счастлив.
В этот момент я готов был провести в бинтах весь остаток жизни, если это означало, что мы всегда будем лежать вот так — голова к голове.
Но в то же время я очень скучал по Уину. И от этого грудь словно сдавливало тисками.
Мне было больно оттого, что я не мог ему об этом сказать. Что его не было рядом, чтобы увидеть все собственными глазами и обсудить. Это убивало.
Я так любил его. Я даже не представлял, что взрослеть мне придется в одиночестве.
Был ли я трусом, что допустил это? Не знаю. Я ощущал гордость за то, что больше не пытался ничего из себя строить.
Я уткнулся Диане в волосы и заплакал. Сердце разрывалось от боли, от осознания того, что Уина больше нет. Она не отстранилась. И оставалась со мной всю ночь.
Я могла бы рассказать о последствиях. О том, как мы ехали в госпиталь — такой огромный, знакомый госпиталь, — где нас должны были привести в порядок. Я могла бы рассказать, что Кэл приобрел печальную известность, а его мать обвинили в препятствовании правосудию, и она обанкротилась. Я могла бы рассказать о долгих неделях, которые я провела в больнице, ожидая, пока срастутся ребра. Все это имело место быть. Я была в больнице, но никто даже не смотрел на меня.
Я могла бы рассказать о своем заклинании. Никто больше не слушал меня. Примерно так я ощущала себя, когда ходила в больницу вместе с Миной. О чем бы я ни спрашивала врача или медсестру, они вели себя так, будто ничего не слышат. Мине постоянно приходилось повторять вопрос. Да, я могла пользоваться ванной. Да, мне приносили еду. Да, я оказалась в положении ракового больного. Когда ощущаешь себя чем-то вроде грязной точки на стене, позорным пятном, по поводу которого все вздыхают и хмурятся, если думают, что никто не видит. А учитывая мои побочные эффекты, переживать эти чувства было вдвойне тяжело.
Я могла бы рассказать о том, что после смерти Эхо ее мать очень быстро угасла. Она больше не могла творить заклинания, страдала от невыносимых, непрекращающихся болей и вскоре совсем отказалась от еды. Она умерла в сентябре, еще до того, как уехали последние туристы.
Я могла бы рассказать, что Диана и Ари были так благодарны мне за то, что я спасла им жизнь, что мы решили вернуть все на круги своя. Все стало даже лучше, чем прежде, — хотя это, конечно, ложь.
И все же я не одинока. У меня есть Мина. Мина любит меня и поэтому видит, несмотря на заклинание. Целый семестр она не ходила в школу, чтобы заботиться обо мне.
— Что такое год-другой? — Мина рассмеялась, и я впервые поняла, что она имела в виду. Некоторые вещи куда важнее планов и расписаний. Некоторые вещи надо делать прямо сейчас.
Ари тоже старается меня поддерживать. Она мне звонит, и мы болтаем. Мы гордимся друг другом. Это правда. Она дает мне столько, сколько может дать, а я не жду большего.
Все в порядке. Все, о чем я когда-либо мечтала, — это парочка друзей.
Плюс моих побочных эффектов в том, что они усиливают не только отрицательные эмоции. Если я счастлива — что бывает нечасто, — то чувствую это острее, чем прежде. Приятными событиями я наслаждаюсь до последней капли. И приятные события периодически случаются. Даже со мной.
Иногда мне снится, что я вновь заперта в магазине, но рядом вовсе не Диана и Маркос, а все люди, которых я когда-либо любила (пусть даже совсем чуть-чуть), и они сидят в клетке. Мама и папа, и Мина, и Эхо, и Маркос, и Ари, и Диана. Я одна могу их спасти. И вот я бегу, но все время попадаю в ловушки, где ломаю ноги, протыкаю легкие или просто бегаю по кругу. Кэла во сне нет, только ловушки. Я распаляюсь все сильнее и сильнее, и наконец ломаю клетку голыми руками. Но дорогие мне люди смотрят на меня с ужасом, безмолвные, растерянные, и я вдруг понимаю, что Кэл — это я сама. Я плохой парень, которого все боятся. Который запер их здесь. Меня охватывает ужас, дым заполняет комнату, а рядом нет ни одного гекамиста, чтобы спасти нас, — и в этот момент я просыпаюсь, тяжело дыша.
