Он еще много чего болтал, а сам, будто невзначай, проводил сухой холодной рукой по шее Птица, как бы нащупывая, куда удобнее укусить. Птицу это не нравилось, но он никак не мог придумать, как избавиться от прилипчивого упыря. Он уже начал терять терпение, но тут из ближайшего окна высунулось толстое, усеянное присосками щупальце и, схватив упыря за ногу, утащило…
Слава богу!
Птиц прибавил шагу. Через полчаса он все же не удержался и заглянул в ближайшее окно. Перед ним было сводчатое помещение, с высокими узкими бойницами в стенах, большое и пустое. В нем было гулко. Гулко сидело, слегка вытянув бледные бескостные ноги, и держало в лапе дымящуюся гаванскую сигару. Птицу поначалу показалось, что оно эту сигару курит, но, приглядевшись, он понял, что, наоборот, это сигара курит гулко.
Не переставая куриться сигарой, гулко стряхнуло с ушей пепел и, сурово рассматривая Птица, сказало:
– Ну, быстрее говори, что хочешь, и топай, у меня нет времени.
– Да я, собственно… – замялся Птиц.
– Понятно, – перебило его гулко и, почесав волосатую грудь, проникновенно заглянуло Птицу в глаза: – А тебе–то это зачем? Ну узнаешь ты код и программу, переиграешь игру, однако все останется по–старому. Потому что без программы нельзя. Выбирай.
Гулко пошарило по карманам и выложило на пол отвертку, два старинных дуэльных пистолета, пачку печенья «Имени двадцать второго съезда», медаль «Двадцать пять лет воздержания», женский шелковый чулок и старинный бронзовый подсвечник. Потом оно еще раз ощупало карманы и вытащило напоследок обрывок перфоленты.
– Ну же, ну, чего думаешь? Бери, что на тебя глядит.
– Зачем? – удивился Птиц.
– Бери, тебе говорят. – Гулко посмотрело на Птица злыми глазами.
– Извините, – робко сказал Птиц. – Мне тут ничего… и вообще дорога зовет… барабан гремит. Ой, что это я? Вообще…
– Ага, – сказало гулко. – Значит, увиливаешь?
Оно выросло до потолка. Огромное, страшное, зубатое. Мгновенно протянуло вооруженные кривыми когтями лапы и схватило Птица за горло.
– Ну, последний раз спрашиваю, берешь или нет?
– А зачем это мне? – спросил Птиц, чувствуя, что влип.
– Болван, да не тебе это нужно, а мне, – засмеялось гулко. – Для того чтобы определить, что ты за программа, и принять соответствующие меры, чтобы…
Кто–то из–за спины Птица швырнул заржавленный костыль, попавший гулко в лоб. Взвыв, оно выпустило Птица и отшатнулось.
Не замедлив этим воспользоваться, Птиц отпрыгнул в сторону от окна и, повернувшись, увидел того, кто его спас. Это был медвежонок коала. Тот самый, с которым они полгода назад пытались проникнуть в мир молочных рек и кисельных берегов, но напоролись у входа на Кощея Бессмертного и еле унесли ноги.
– Бежим! – крикнул медвежонок.
И они бросились наутек, слыша, как сзади, кряхтя и ругаясь, на дорогу миров вылазит гулко. Они улепетывали со всех ног. Они даже перегнали стаю плоскостопных прыгунов, двигавшихся в ту же сторону, что и они. А сзади ревело и скрежетало когтями гулко.
– Ты что, разве не знаешь про этот кусок дороги? – на бегу спросил медвежонок. – Тут пропадешь ни за грош. Это же невероятные миры. С ними шутки плохи! Тут даже ни одного стража дороги возле окон нет.
Между тем топот гулко слышался все ближе и ближе. В предвкушении, что их сейчас схватит, оно радостно заревело. Но не тут–то было. Надеясь, что участок невероятных миров уже кончился, медвежонок и Птиц нырнули в первое же попавшееся окно и, не разбирая дороги, ринулись дальше.
Разочарованный вой гулко за их спинами становился все тише, тише и наконец исчез. Тогда они остановились и оглянулись.
Мир как мир, лес как лес!
– Тебе еще повезло, – сказал, отдышавшись, медвежонок. – Вот если бы там было мрачно, одиноко или сыро – пиши пропало.
– Да уж, – покрутил головой Птиц. – На дорогу нам возвращаться пока нельзя. Держу пари, что гулко все еще караулит возле окна. Давай лучше отдохнем. Судя по всему, этот мир не так уж и плох.
– Пожалуй, – согласился медвежонок и, сорвав с ближайшего дерева лист, задумчиво его сжевал.
– И вообще, – сказал Птиц, – может быть, этот мир необитаем? Мы могли бы стать его правителями. Хотя, впрочем, так не бывает. Обязательно кто–нибудь вылезет и нападет. С ним надо будет воевать, побеждать, а потом только–только начнешь пожинать плоды своего труда, как вылезает кто–то другой – пожалуйте бриться.
Медвежонок сорвал новый лист. Потом почесал за ухом.
– Получается, нам надо все разведать?
Птиц кивнул.
– Ладно, – согласился медвежонок.
И они пошли.
Ветки кустарников так и норовили стегнуть их посильнее. В воздухе вились странные насекомые. На секунду в вершинах деревьев мелькнуло что–то длинное, продолговатое, зеленое, с огромными крыльями, издававшими хлопки, будто кто–то ритмично открывал и закрывал гигантский зонтик.
Через полчаса они вышли на тропинку. Еще через некоторое время она вывела их к усыпанной прелой листвой, мощенной брусчаткой дороге. Тут им пришлось остановиться.
– Направо или налево? – спросил медвежонок.
– А по–гусарски, – ответил Птиц и извлек из–под крыла медную монету. – Значит, так: орел – направо, решка – налево.
Он подкинул монету. Она упала орлом вверх…
Листья пружинили под их лапами, а медвежонок и Птиц шли не спеша, лениво разглядывая росшие по обочинам молоденькие сосенки, кривоватые березки и могучие дубы.
– А почему по–гусарски? – спросил медвежонок.
– Почему? – удивился Птиц. – Ну, если такие гусары.
– А кто они?
– Кто? – покрутил головой Птиц. – Так на Рикле–3 называют полуразумных, мутировавших гусей. Они целыми днями ничего не делают, режутся в карты, пьют бургоньяк, шампаньяк и вообще ведут беспечный образ жизни. Веселый народ, этого у них не отнимешь. А монетку они кидают, когда не могут решить, что им делать – пить «горькую–76», а потом ехать к гусочкам или же, наоборот, сначала ехать к гусочкам, а потом уже пить «горькую–76»…
Спать они устроились в дупле гигантского дуба. Ночью пошел дождь.
Под утро Птиц проснулся и долго лежал, вспоминая что–то старое–старое, трудноуловимое, слушая, как шелестит мокрая трава и дождь барабанит по жестким листьям дуба.
Что–то с его воспоминаниями было неладно.
Он вздохнул и, повозившись, устроившись поудобнее, опять заснул.
Кормы двигались цепью. Их предводитель, трехметровый гигант в сверкающих, обшитых скальпами врагов латах, с тяжелым двуручным мечом за спиной и двумя по бокам, шел в середине. Справа от него, сгибаясь под тяжестью бердыша и сверкающего, как зеркало, щита, пыхтел оруженосец. Слева пылил красноватой гормской пылью хранитель священной трехглавой мухи. Сама муха копошилась и жужжала в узорчатом коробе за его плечами.
