есть Сфера.
– Сфера у нас уже была, когда гора железа чуть не выпустила нам кишки, – возразил Кнуд.
– Верно, – согласилась Бьёрг. – Поэтому нам надо поторопиться. Идемте.
Эрик слушал их вполуха. Он смотрел на статую отца. Его лицо вызывало теплые воспоминания: как они сидели всей семьей на кухне, как играли во дворе, как иногда гуляли по Патере. Эти воспоминания усыпили бдительность, и на мгновение мальчик позабыл о тех тревогах, что терзали последнее время: о смерти и насилии, неопределенности, поджидающей за каждым углом опасности. Рядом с отцом ему всегда было спокойно. Тот решал проблемы и в любой ситуации знал, что делать. Знал бы и сейчас, куда лучше, чем он, Эрик, маленький мальчик, едва научившийся ценить дружбу. Что бы сказал он сейчас ему? Как бы все обернулось, не погибни он тогда от клинков деканов?
Было в мыслях Эрика и что-то еще. Какая-то затаенная обида. Быть может, на то, что отец теперь не с ними? Или на то, что не сумел сохранить любовь? Но разве от него зависело умирать или нет? Да и «человеческие чувства – не вода, которая течет туда, куда направят», ведь так говорила мать? Эрика и самого тянуло к Бьёрг. С той самой первой встречи под стенами Башни. И смог бы он противиться этому чувству, если бы кто-то был против или если бы ему самому оно казалось неправильным?
Мальчик взглянул на каменное лицо. В глазах статуи застыла та же решимость, которую он помнил у живого отца. Но теперь он видел не только силу, но и слабость. Отец был живым человеком. Он любил, страдал, сомневался, совершал ошибки. Покинул родину ради семьи, чтобы чуть не потерять ее на чужбине.
– Тебе нужно его простить, – голос Бьёрг вырвал Эрика из задумчивости. – Чем раньше ты это сделаешь, тем проще будет двигаться дальше. Его Нить привела к тому, что случилось. Но если бы не она, где бы сейчас был ты сам? Кем бы ты вырос и каким стал? Он делал все, что мог, поверь мне. И он очень любил всех вас. И Аннику тоже… Мы встретились с ним слишком поздно. Поэтому мне пришлось так рано выбрать тебя Хранителем. У него бы не получилось.
– Не получилось что? – не понял Эрик.
Бьёрг не стала отвечать, лишь отвернулась и пошла прочь, в темноту. Эрик последний раз посмотрел на каменное лицо отца, и ему показалось, что на нем появилась легкая улыбка.
– Нам надо торопиться, – окликнула его Бьёрг.
Эрик зашагал следом. Кнуд, продолжавший держать топор, замыкал процессию. Через несколько десятков шагов из темноты вынырнул постамент, очень похожий на тот, который они видели в лабиринтах Клыка и с которого Эрик своими руками снял Сферу.
– Где-то такое уже было, – проговорил Кнуд.
Внезапно впереди раздалось множество тяжелых металлических шагов. Эрик испуганно выдохнул и почувствовал, как подгибаются колени. Из темноты появились огромные железные фигуры с широкими плечами и неестественно выгнутыми ногами.
Не оставляя времени на размышление, Эрик погрузил Сферу на постамент.
***
Цзиньлун задыхался. Легкие словно стиснула ледяная рука. Течение крутило связанное тело. Тяжелый камень тянул вниз, все дальше и дальше от разноцветных отблесков Гао и Сяо на поверхности воды. Веревки сильнее впивались в кожу, а каждая попытка освободиться туже затягивала узлы.
После убийства Гнея Пинария Цзиньлун потерял желание бороться. Прячась от прошлого, он в итоге повторил то, что с ним уже однажды случалось. Веньян оказался прав. Ему нельзя было предавать собственную клятву, забирать жизни людей, даже если они того заслуживали. Чуть отпустив контроль, он стал причиной большой беды и собирался полностью принять наказание. Его жизнь теперь не стоила ничего.
Он пытался защитить Сяомин, но принес в ее жизнь еще одно горе. Возможно, ничуть не меньшее, чем смерть Юншена. Одного за другим она теряла самых близких людей. Хорошо, что сам Цзиньлун так и не успел стать для нее таковым. Он обернулся всего один раз. Заплаканная Сяомин сидела над телом любимого, ее одежда была в крови, а руки тряслись от едва сдерживаемой истерики. Она не взглянула на мечника. Не посмотрела даже глазом. Он навсегда потерял ее доверие.
Пока Цзиньлуна вели к воде, у него не было сил. Чувство вины накрыло полностью, как тогда, в детстве, когда от его рук погибла тетушка Джи. Но инстинкты оказались сильнее. Попав в воду, тело само начало бороться. Однако эта борьба только ухудшила положение. От конвульсивных попыток вдохнуть жидкость наполнила легкие, сознание поплыло, и мечник перестал понимать, что с ним происходит.
Он увидел цветущий сад. Где-то вдалеке, перебирая свежие стручки гороха, сидит тетушка Джи. Она зовет его, и он идет на ее голос, но чем быстрее идет, тем дальше оказывается. Внезапно рядом с тетушкой возникает разбойник и начинает медленно заносить над ней свое зазубренное оружие. Цзиньлун бежит, надеясь остановить то, что должно произойти. В последнее мгновение тетушка оборачивается и смотрит на него добрыми глазами. «Ты сделал все, что мог… Не кори себя…» – говорит ее взгляд, и Цзиньлун открывает глаза…
Вода все еще наполняла легкие, но теперь он мог дышать. Сознание прояснилось, а силы вернулись в тело. Мечник попробовал вырваться, но веревки не поддавались. Он не помнил, сколько времени так провел, когда из темноты воды где-то рядом показалась знакомая фигура обнаженной Лули. В ее руке сверкнул меч. Сбросив путы, Цзиньлун устремился к поверхности.
– Спасибо, добрый дух, – шепнула Лули, когда они выбрались на берег.
Отвесные склоны уходили вверх, а под ногами был небольшой участок суши, на который, откашливая воду, бессильно упал Цзиньлун.
– Нужно спешить, – сказала Лули. Ее мокрые волосы играли в лучах Светил индиго и киноварью. – Видела там дальше подъем.
– И куда мы торопимся? – усмехнулся Цзиньлун, который, кажется, начал приходить в себя. – Все, что могло произойти, уже произошло. Разве нет?
– Все, кроме битвы за Гасту. Чую виджайский смрад. Скоро под стенами города будет жарко. Все пошло слишком плохо. Им нельзя было тебя останавливать.
– Виджайский смрад? Х-ха, а хорошо сказано! Напомни мне потом записать. Но постой. Ты говоришь, будет битва? Теперь, когда трибун… Сяомин и Дэмин в опасности! Быстрее, Лули, быстрее!
Она поджала губы, но повела его вдоль узкой отмели. Цзиньлун забрал у нее меч, и теперь обнаженная Лули напоминала лань, такую же стремительную и гордую, а капли воды стекали по
