Утренний ветерок колыхал толстую полотняную занавеску. Занявшийся день обещал затянутое дымкой небо и белесый кругляш солнца в сизом перистом тумане. Никакой праздничной голубизны и яркого сияния. Впрочем, погода могла и разгуляться — особенно при усиливающемся ветре.
Прихлопывающий занавеску игривый воздух топорщил бумаги на низеньком ширазском столике: большая карта и стопка каких-то чертежей и таблиц на тонкой-претонкой бумаге то и дело задирали уголки и края, заминались и вздыбливались. Упорхнуть и разлететься им мешало несколько предметов. Карту звездного неба с зодиакальным кругом удерживал здоровенный медный циркуль с разведенными ногами. А чертежи с лежащим сверху листом-мансури придавил разношенный домашний башмак — потрескавшийся кожаный туфель завалился на бок поперек ровных строчек халифского гороскопа.
Парный башмак лежал на полу рядом со столиком — видно, упал вместе с длинным резным каламом. Придворный астролог был человеком суеверным и предназначенные царственным адресатам послания писал только старым, обкусанным сверху каламом, доставшемся ему от наставника и учителя Халафа ибн Бадиса аль-Куртуби.
Вот и лежавший поверх остальных бумаг гороскоп аль-Амина звездочет аккуратно и неторопливо расписал тем самым каламом, ныне столь небрежно сброшенным на пол.
Ближе к низу листа особыми, красными чернилами он вывел одну дату, и тем же ярким цветом приписал к ней слово — «Кустана». А рядом, буквами помельче — «Рей». В следующей строчке никаких цветных чернил не использовалось, зато четко читалось название месяца — шабан. В нынешнем году он приходился на самое начало зимы. Присмотревшись, можно было заметить, что запись о приходившемся на этот месяц событии сделана со странным, колышущимся наклоном букв, словно звездочета вдруг оставили навыки уставного почерка, и рука его задрожала, подобно руке ученика в школе.
На неровной строчке про месяц шабан гороскоп почему-то оканчивался. Далее судьба халифа аль-Амина никак не прояснялась. Почему?..
Возможно, на все вопросы такого рода — а почему писано не красными чернилами? почему черными? почему почерк неверный? — мог бы ответить сам писавший. Но, увы, время для подобных вопросов истекло еще несколько часов назад.
К курлыканью голубя в саду примешивался еще один, такой же равномерный и настойчивый звук — поскрипывание.
Скрипела толстая деревянная балка под потолком. Ветерок медленно раскручивал то в одну, то в другую сторону висевшее на ней тело. Звездочет покачивался на витом шелковом шнуре, по-стариковски худые, пожелтевшие ступни в коричневых пятнышках торчали из широких домашних штанов. Редкую некрашеную бороду тихо колыхал сквозняк.
С другой стороны столика лежала опрокинутая подставка под кувшин.
Из сада зашаркали шлепанцы — черная рабыня отмахнула в сторону занавеску и привычно сунулась в комнату:
— Сейид, пожалуйте завтракать, готово уж…
Внимание ее привлекла валявшаяся на полу дорогая подставка эбенового дерева — непорядок какой. Потом она заметила башмак на столе. Подняв глаза выше, женщина долго не могла вместить в себя увиденное: в привычный кабинет хозяина вторглось нечто нарушающее всегдашнее расположение предметов.
Осознав, наконец, чем являлось это бело-серое, длинное и качающееся под потолком, старая черная рабыня закричала в голос. Она служила покойному тридцать с лишним лет — и горе ее было страшным и неподдельным.
аль-каср Харата,
неделя спустя
Кот, щурясь и подрагивая усами, примеривался: наклонив ушастую башку, он готовился боднуть кувшин.
Полная воды посудина стояла и без того неустойчиво: круглое донце кривовато опиралось о длинный стебель тростника. Трудность заключалась в том, что от кувшина до запрокинутого лица нерегиля оставалось приличное расстояние. К тому же Тарег лежал отвернувшись.
До этого дня все как-то обходилось. После недельного перерыва об узнике то ли вспомнили, то ли решили не играть с судьбой и не рисковать — мало ли, уморишь, потом еще отвечай за это. Хлеб и вода появились снова.
Тарег обкусал свалившуюся на него лепешку с рычанием некормленой кошки. Видимо, злость на неприличный, животный голод придала ему сил: нерегиль сумел не просто добраться до кувшина и поднять его к губам, но даже сделать это сидя. Покрываясь испариной и кашляя от напряжения, он дотянулся до кольца в стене. Повисел, поводя боками, — и подтащил вверх предавшее, сдавшееся тело. Имруулькайсу, мрачно созерцавшему эти усилия, было сказано что-то высокопарное об остатках достоинства и самоуважения. Тот обозвал Тарега конченым придурком. Нерегиль не возражал, но с тех пор упорно пытался есть сидя, а не лежа, как больная собака. Получалось не всегда. Имруулькайс хмыкал и советовал потребовать от стражников серебряные столовые приборы, а еще лучше воды для умывания, зеркало и гребень. Мол, глянув на себя в зеркало, Тарег сразу оставил бы глупые мысли о достоинстве и самоуважении — грязной роже под свалянной, забитой соломой шевелюрой достоинства не положено.
Шутки шутками, но даже после недавней «ночи ладони» Тарег сумел удержать посудину за ручку — несмотря на крупную дрожь. Однако то ли недавний озноб, то ли потеря крови сделали свое дело: сегодня утром нерегиль не только не сумел приподняться — он даже в сознание не пришел.
Вот потому-то джинн стоял напротив кувшина и мучительно решался на удар лапой или лбом. Он хотел окатить Тарега водой. Почему-то это казалось ему хорошей мыслью — хоть что-то да попадет в губы.
Кувшин, тем не менее, стоял слишком далеко — струя плеснет и разойдется лужей среди соломин, сора и грязных патл у нерегиля под затылком.
Горько вздохнув, Имруулькайс так ни на что и не решился. И вернулся к прежнему занятию — принялся вылизывать Тарегу лицо. Потом потерся о провалившуюся щеку. Нерегиль не шевелился и глаз не открывал.
— Кокосина… Ну же, давай, хватит в обмороке валяться, давай, очнись… Слышь, Полдореа — очнись, говорю, новости у меня! Не уходи, Тарег, пожалуйста, не сейчас, кокосина, не сейчас, когда выпала тебе удача…
Словно отвечая на его отчаянные призывы, веко дрогнуло. Между ресницами показалась узкая светящаяся щелка. Вдохновленный Имруулькайс мявкнул и придавил зубами кончик Тарегова уха. Нерегиль дернул головой, джинн отскочил. Тарег хрипло охнул и медленно-медленно раскрыл глаза.
— Ну, ты напугал меня, Полдореа, — сварливо заворчал кот.
И принялся ласково тереться ушами и затылком о подбородок нерегиля. Тот еще таращился в пустоту, смигивая остатки сонного забытья.
