кроме мелькнувшего на дверях герба номарха. Зато увидел сквозь распахнутые ворота нечто иное.
Когда последняя повозка покидала территорию поместья, Спитамен заметил крохотную фигурку, стоящую посреди двора. Он мгновенно узнал ее. Всего лишь на короткий миг, прежде чем в воздух поднялись клубы пыли, от которых не спасали ни утрамбованная земля, ни деревья, прежде чем закрылись ворота,– он увидел мать. Женщина стояла, опустив руки вдоль тела, и смотрела вслед удаляющимся повозкам… как будто с грустью.
Ворота стали закрываться. Стражник толкал их, налегая всем весом. И как раз перед тем, как закрывшиеся створки окончательно скрыли от Спитамена двор поместья, он успел заметить, что мать подняла руки к лицу, будто сдерживая рвущиеся наружу рыдания.
Вереница из повозок давно исчезла за поворотом, а ворота захлопнулись, словно одновременно затворились двери двух миров: прошлого и будущего.
Или же только прошлого? Рука, вновь скользнув в карман, ощупывала, поглаживала шар. На краткий миг Спитамену показалось, будто необычный предмет откликается – теплом и едва ощутимым биением, словно живое сердце. Как может нечто быть одновременно механическим и живым?
Он пошел меж деревьев, вслед за умчавшимися повозками, возвращаясь на прежнюю дорогу. А затем, оставив поместье далеко за спиной, не оглядываясь побрел вдоль главной дороги, ведущей прочь от Завораша, от поместья номарха, от матери, которая наверняка так и осталась стоять во дворе, и главное,– от собственного прошлого. К будущему, которое вот-вот, казалось, готово вновь отворить двери.
Эпилог
Крошечный человечек казался неопасным. Просто еще один бедняк, идущий в Завораш за своей порцией счастья. Хотя этот выглядел куда более целеустремленным, чем другие.
И все же ни это, ни скорое окончание смены не прибавляло Баккаку настроения. Только недавно командир гарнизона угрожал ему всевозможными карами за то, что пропустил крытую повозку, за пассажиром которой охотились все: солдаты принципала, солдаты номарха и даже тайная служба.
Откуда он мог знать?
Баккак прокричал бы это начальнику гарнизона в лицо, но какой в этом был бы толк? Уже за одну попытку оправдаться он заработал лишнее дежурство на этих самых воротах, так что ему предстояло торчать здесь еще и в конце недели. Однако кое-какой способ развлечься у него был.
В то время как смешной человечек в лохмотьях входил в ворота, Баккак остался один. Его напарник отлучился в караулку и, судя по всему, решил провести там немного дольше, чем положено. Уснул он там, что ли?
Когда оборванец только миновал ворота, Баккак окликнул его, однако маленький человечек продолжал шагать как ни в чем не бывало. Это озадачило стражника. Может, перед ним глухой? Или один из тех умалишенных, что живут под открытым небом и питаются отбросами? Большинство из них настолько выжили из ума, что потеряли способность понимать человеческую речь.
Человечек продолжал идти, и Баккак окликнул его вновь. Никакой реакции.
Стражи были вооружены лишь небольшим ножом на поясе и длинным копьем, которое можно использовать против сидящего верхом всадника. Не раздумывая, Баккак развернул копье тупым концом и ткнул им в путника.
До этого он всего несколько раз применял это оружие против человека, но хорошо помнил, как именно оно входит в плоть. Обычно неохотно, ведь любая плоть будет противиться, даже если использовать копье по назначению… А если ударить обратным, тупым концом, сопротивление будет гораздо сильнее.
Сейчас же копье вошло в тело крохотного человечка слишком легко. У Баккака возникло ощущение, будто он ткнул копьем в центр змеиного клубка или в сырую землю, полную шевелящихся, слизких червей. Словно под лохмотьями у странного человека были не кожа и кости, как у всех людей, а нечто другое…
Внезапно страж подумал, что хочет увидеть то, что у нищего под лохмотьями.
Тупой конец копья выскользнул из трепещущего месива под одеждой. Баккак обратил внимание, что дерево было влажным и словно изъеденным червями, как если бы провело в сырости не один десяток лет…
И в этот момент в голову стражу пришла еще одна безумная мысль: что если под лохмотьями у чужака нечто вроде дыры, открывающей проход в иные места и, может быть, иные времена? Скажем, на десятки, сотни лет назад. Как будто конец копья оказался где-то на годы и даже на столетия вдали отсюда, пока в этом мире едва миновало несколько ударов сердца…
Обычно такие мысли не посещали стражника. Он вообще редко задумывался над чем-то, что выходило за рамки насущных потребностей. И тем более никогда не размышлял о времени, если только не ждал конца дежурства. Здоровенные песочные часы, установленные в кабинете коменданта, он видел всего несколько раз и не мог понять, зачем они нужны. День измерялся просто: рассвет, закат, а между ними – бесконечная лямка дежурства, изредка прерываемая короткими моментам веселья. Обычно любое «веселье» сводилось к шуткам над подобными путниками. Но тот, с кем Баккак столкнулся сейчас, не был похож на остальных.
Ему опять захотелось взглянуть, что у того под лохмотьями. А затем Баккак испугался своего желания. Еще раз взглянув на копье, на его влажный, изъеденный червями конец, он с отвращением отшвырнул оружие. Человечек в лохмотьях прошел мимо.
В эту минуту второй страж, напарник Баккака, как раз вышел из караулки, на ходу подтягивая штаны. Он успел увидеть, как его товарищ бросает оружие, а затем замертво падает на землю. Страж и не подумал обратить внимание на человека в лохмотьях, который миновал ворота и направился в город.
Разумеется, этим крохотным человечком был Папст, и он направлялся в Завораш для того, чтобы встретиться с человеком по имени Корбаш Талал.
Миновав ворота и двух стражников, один из которых сначала склонился над рухнувшим товарищем, а затем в ужасе отпрянул и закричал, Папст двинулся вглубь города. Никто не обращал внимания на очередного нищего. Для всех он был еще одним бродягой, дервишем, для которых Завораш – всего лишь очередная точка в их долгом и беспорядочном пути.
Сворачивая на одну из узких улочек Завораша, Папст все еще слышал удивленные возгласы стражей, собравшихся посмотреть на то, что случилось с их товарищем. Никто из них не знал, почему на месте лица того, кого они опознали как Баккака, зияет дыра – от самых волос до подбородка.
И если это рана от оружия, то почему за ней ничего не видно – ни остатков плоти и мозга, ни кусочков костей. Только тьма, которую не в силах рассеять ни солнечный свет, ни огонь фонаря – ничего. Будто в полости, в которую превратилось лицо
