время тот ни разу не обернулся и не посмотрел, идет ли за ним мальчик. У самой границы квартала Нокта вновь остановился, чтобы полюбоваться на окружающие его здания.
К каждому вели украшенные цветами аллеи, в фонтанчиках журчала вода, в бассейнах плавали рыбки – алые, золотистые,– с первого взгляда их трудно было заметить на фоне блеска устилавших дно водоемов мелких монеток – медных, бронзовых.
Дующий с моря ветер уносил все прочие запахи, кроме аромата благовоний. Тонкие завитки дыма тянулись от многочисленных курильниц, сплетались, а затем продолжали путешествие как некий третий, доселе неведомый аромат. Вот пахнет корицей, имбирем, гвоздикой, а мгновение спустя – сыростью, плесенью и тем, в чем позже Нокта узнает запах старых книг. Так могло пахнуть в склепе.
Внутри храм действительно напоминал гробницу. Шагнув за порог, Нокта оказался в мире переменчивых теней, шорохов и целой круговерти запахов: цветов, дерева, камня, сырости и невообразимой старости.
Священник дожидался его у входа. Стоял, заложив руки за спину. В этот момент он походил на одну из тех статуй, что изображали воинов и гигантов древности,– достаточно было представить меч на его боку или закинутое на плечо копье.
Однако не воображаемое оружие делало священника похожим на воина, вовсе нет. Это были глаза. Их взгляд буквально приковал Нокту к земле. Еще недавно он радовался царящей внутри прохладе, а сейчас ледяная стужа сковала все его тело, заморозила кости, сделала их хрупкими, как стекло,– тронь, и разлетятся на тысячу осколков, рассыплются в сверкающую крупу прямо под кожей, словно стеклянная посуда в холщовом мешке.
Так оно и случилось. Едва Нокта попытался заговорить, священник поднял руку, а затем с размаху ударил его по лицу…
Голова болела, как тогда.
Открыв глаза, Ноктавидант обнаружил, что лежит на полу в луже крови. Ее было столько, что, казалось, неподалеку растерзали средних размеров животное. Судя по тому, как кровь успела остыть и свернуться, он провел без сознания около получаса.
Поглядев в сторону ангела, клирик понял, почему крови так много.
Тело ангела безвольно повисло на цепях. Крылатый был мертв. Сосуды, до этого питавшие его плоть, оказались разбиты, идущие от них трубки вырваны и брошены на пол. Из некоторых еще вытекала жидкость.
Ноктавидант протянул руку и коснулся ангела. В этот момент он понял, что никогда раньше не делал ничего подобного. Кожа у оракула была гладкой и холодной… Будто и в самом деле касаешься мрамора.
Обескровлен.
Некоторое количество крови ангела пролилось на пол, смешавшись с кровью самого Ноктавиданта, но большую часть убийца унес с собой.
Клирик отдернул руку. Отступил, окидывая взглядом зал.
Нет, убийца не прятался в тенях. Наверняка куратора уже и след простыл. Во всем огромном зале был лишь он один. Он и то, что осталось от ангела.
Ноктавидант не знал, насколько ангел мог претендовать на почести, оказываемые после смерти, но пока решил оставить все как есть. Он оторвал от нижнего края своего одеяния лоскут ткани и приложил к голове. Рана все еще кровоточила. По ощущениям, череп был цел, а вот на рассеченную кожу требовалось наложить швы.
Клирик направился к двери…
Шестнадцатилетний Нокта шагнул в темноту.
Оглянулся – за спиной ничего. Лишь та же самая пустота и чернота, что и впереди.
Однако он по-прежнему чувствовал присутствие примарха за спиной, ощущал его дыхание, а еще – то место пониже лопатки, куда, подталкивая его навстречу мраку, ткнул костлявый палец.
– Видишь? – прошипело из темноты.
Примарх был стар. Те несколько лет, что Нокта провел в стенах храма, не прошли для священнослужителя даром.
– Видишь? – повторил голос позади. Теперь он показался Нокте незнакомым, чужим. Словно из тела примарха вещал кто-то чужеродный.– Смотри внимательно и слушай.
Но он ничего не видел. Ослепни он в этот момент – и даже не понял бы этого. Никогда прежде Нокта не встречал такой чернильной темноты. На это и похож Гастр, так ведь? Вопрос едва не сорвался с его губ. Безвременье, где нет ничего – ни цвета, ни формы, ни материи. Один лишь запах.
Пахло кровью. Это был тот самый запах с железистым привкусом, который ассоциируется со смертью с тех самых пор, когда первый жертвенный нож в руках первого клирика пронзил плоть первой жертвы.
Нокта повертел головой.
– Ну и как тебе?
Голос был другим. Он не принадлежал примарху. И он раздался не сзади, как Нокта ожидал. Нет, он звучал сразу отовсюду. Словно Нокта был насекомым, посаженным на дно гигантской банки, а другой мальчик приложил к ее горлышку губы и произносил слова, слушая, как их звук отражается от стенок внутри.
– Оглянись! – Снова тот же голос.– В мире нет лучшего места, чтобы вообразить смерть.
К сожалению, это было не так. Нокта знал как минимум одно: ящик Бабалона.
Бабалон числился в порту старшим над всеми мальчишками – посыльными, грузчиками, разносчиками. А еще у него был ящик – простой сундук без ножек с откидывающейся вверх крышкой, куда он любил сажать провинившихся. Поводы были самые разные: непослушание, мелкое воровство, лень. Обычно дети проводили внутри от одного до трех часов, но иногда случалось и дольше – сутки, двое. Извлеченные на свет мальчишки валились с ног, бормотали нечто бессвязное, плакали.
Однажды внутри оказался и сам Нокта. Он провел в ящике недолго – всего пару часов. В какой-то момент ему показалось, что внутреннее пространство ящика расширяется и где-то протяжно и заунывно начинает звонить колокол. Насколько он помнил, никаких колоколов в окрестностях порта не было.
– А, так ты уже знаешь,– сказал голос, отвлекая его от неприятных воспоминаний.
А затем что-то липкое скользнуло по лицу мальчика. Он отпрянул, но потерял равновесие и рухнул, сопровождаемый смехом.
Смеялся его невидимый собеседник. Закончив хохотать, он заговорил вновь:
– Он многих видел тогда в ящике, но запомнил только тебя.
Покинув зал, Ноктавидант добрался до конца коридора. Мимоходом он подмечал знаки вторжения: кровавый след на полу, еще один – вдоль стены, по которой кто-то провел испачканной в крови рукой.
Коридор соединялся с другим под прямым углом. Обычно здесь стояла пара стражей, но сейчас не было видно ни души. Знаки становились все тревожнее. Теперь они читались повсюду: символы тайнописи, языка которой Ноктавидант не знал.
Он ускорил шаг.
Только сейчас он понял, что не помнит ничего из предшествующего их спуску по лестнице. Ничего с того момента, когда увидел принципала в кресле живым и здоровым (а не распластанным внизу на мостовой), и вплоть до
