– не ест. Мышцам нужна подпитка, но не через силу же давиться!
Милее девушки, чем эта заступница, во всём Институте не сыщешь. Я расплываюсь в улыбке, нахожу её взглядом и тут же застываю. Если бы была у большой богини Земли красавица-сестра, воплощение самой Силы, – это была бы она. Стройная, мускулистая, загорелая. Перед ней поднос с щедрым угощением от кухарок, словно она их любимица. Я прикусываю губу и отвлекаюсь от красоты девушки на содержимое её подноса, которым она наслаждается. Завидую ли я ей? Её телу? Её бесстыдному желанию наесться? Я бы поднялась и вышла, но ноги после вечности на бревне меня больше не слушаются. Издеваясь в мыслях над безногим Ираидом, я и сама умудрилась попасть в похожее положение.
Разговор течёт дальше, но я не слышу слов, все едят и хихикают – а я гляжу на свою и чужую еду голодным одичавшим животным. Внутри призывно воет, да так громко, что и Ираид слышит эту потребность и несчастье. Он откладывает лепёшку, вытирает пальцы и осторожно касается моей поцарапанной о бревно руки.
– Что-то случилось?
– Нет.
– Но ты же… совсем не похожа на себя. Ксанфа, царевна Александрийская, берёт всё, что хочет, а не грустно смотрит на это, как кошка Лазаря.
Я не знаю, кто такой Лазарь и зачем ему кошка, но упрямо качаю головой. Если бы эта царевна, которую упомянул Ираид, брала всё, что хотела, – уже убила бы всех соперников и получила свои ветви как единственная выжившая. Но такое практиковали бы лишь нелюди из неизведанных земель, а наш Союз, к моему сожалению, стремится к честному состязанию на равных во славу возлюбленных справедливых Богов.
– Нет, ну что-то же случилось. Пойдём поговорим, – кивает в сторону Ираид.
– Не хочу вставать. Всё болит.
Я даже не вздрагиваю, хотя он щипает меня за предплечье, чтобы привлечь к себе внимание. В ответ на моё безразличие Ираид обиженно вздыхает.
Убеждаю себя, что мы с ним не близки и не родственны в нашем пути. Он для меня – лишь очередной этап, а я – его способ самоутвердиться, и мы взаимно используем друг друга на пути к славе – я впервые, он как обычно.
– Знаешь, – говорит он негромко, полностью отвлекаясь от учеников, которые так или иначе взывают к нему. На мгновение он становится только моим, и мне это даже приятно. Неужто нарочно тешит моё самолюбие? – Думаю, ты готова.
– Состязаться? – удивляюсь я. Он переборщил со своей лестью. – Я некоторых правил даже не знаю.
– Узнаешь. Думаю, ты готова их узнать. Сегодня ты заявила о себе.
– Не понимаю, – хмурюсь я.
– Ты заявила о себе прилюдно; почти упала, но поднялась. Такое не многим по плечу, – объясняет мне он. Я лишь задумчиво качаю головой. – Я в своё время приставил клинок к горлу старшему брату.
– Самому Парфелиусу? – студенты снова встревают в наш разговор, и Ираид улыбается, как аварский ритуальный баран.
– Путеводный, и всё равно… – я стараюсь говорить бодро, но всё одно выходит голодно и тоскливо. – Падение с бревна ничего не стоит. Золото моего отца – вот моё право на победу. Только и всего.
За столом все резко замолкают. Атхенайя мельком упоминала ряд испытаний, которые стоят на пути у будущих студентов Института, – когда говорила, что Шамсии они не по плечу. Все присутствующие их выдержали, я же, хоть ничьё место и не занимаю, всё равно ни за что не сражалась. Ничего не доказывала. И они это знают – только предпочитают обсуждать за спиной, а уж она-то у меня до противного широкая, а кожа толстая, как броня.
Ираид игнорирует мои слова, словно они в нём что-то задели. Свою трапезу он тоже отодвигает. Студенты между тем постепенно возобновляют разговоры и заглушают недолгую тишину. Вдруг он говорит мне с натянутой улыбкой:
– Мне твоя голодовка не по душе, так ты теряешь силы. Хорошенько подкрепись сегодня и выспись. Луна убывает наконец. И с Восходом начнётся подготовка к церемонии, церемония и, – он вздыхает, – наконец-то сами Игры.
«Мне не хочется Восхода», – думаю я про себя. Каждый мой синяк должен ныть в честь пробуждения молодой неопытной Зари; каждый выпад Шамсии и её копья должен быть посвящён опытной Закате. Кто-то начинает, кто-то заканчивает. Нас будто всегда должно быть двое, в одиночку я могу не справиться. Вот бы Игры были командными состязаниями, а не гонкой.
Глава девятая
ИРАИД
Факультет искусств Института, ячейка деканши и лекционные залы
«Церемония» – древнее слово, и вряд ли оно означало стоять на стадионе в кругу, ожидая луча Солнца в грудь, облачённую в отражающие щитки. Политическая братия синдов настаивает на старых пыльных церемониях, но я не вижу в этом никакого смысла. Стоять с факелами и ждать самовозгорания – ну глупость!
В моё время Солнце выбирал легче – озарял своим светом через плотную ткань, натянутую над головой, макушку своего чемпиона. Его ладонь по-отечески проникала сквозь нити, и на моих кудрях, увенчанных золотом, благодатно сияли божественные лучи. Так меня заверяли те, кто смотрел со стороны и болел за меня.
Избранность – вот в чём я разбираюсь. Но Атхенайя упрямо богохульничает мне назло, мол, если ткань натянуть, она прольёт свет на любого. Мол, это лженаука. Мол, я был единственным вариантом, и этот выбор без выбора Солнце делал не глядя. Мол, поэтому меня ставили повыше, чем всех остальных.
И вот где правда: я исправно ходил к храму своего покровителя, вымытому из древнего песка, совершал ритуалы как победитель и отчаянно молился, чтобы Боги даровали нам ещё пять долгих оборотов без расширения пустошей. А после пожары на границе не уносили жизни отважных её хранителей, а лжеучёные могли восстановить сад – не говоря уже о том, что горные плантации винограда Боги щадили тоже. Я успокаивал властителей той ложью, в которой убеждал сам себя. «Солнце ответил на наши молитвы, – говорил я с гордостью, валясь с ног от усталости. – И Он благодарит нас за прекрасные Олимпийские игры». Так говорили и победители до меня; отец учил мастерству подобного отчёта.
Теперь же, со слов Атхенайи: «Мы должны воззвать к Богам напрямую, чтобы они взглянули на наше единство; и нет ничего лучше, чем воспользоваться Большим Древним Факелом, найденным скифами… сделать его маленькие копии… и раздать каждому участнику… а потом избранная атлетка, дождавшись божественного огня, передаст его другим… и так вспыхнет олимпийское пламя для всех…» Им словно недостаточно той милости, которую Солнце уже являет. Они хотят большего
