Маг и его подначальный за волосы выволокли из кустов двух девиц, сильными пощечинами и пинками привели в сознание ту, что помельче, после чего девушек привязали к дереву. Мелкая сплюнула тягучую слюну вперемешку с кровью на сапог здоровенного наемника и подняла голову. Какого черта! Лилина! Как ее угораздило?!
Просматривая воспоминания дракончика, я зарычал и чуть не подпрыгнул на месте от злости, ярости и ненависти к наемникам. Зеленые разведчики запищали от страха и сорвались с места, реактивными мухами скрывшись среди ветвей деревьев. М-да, «большой и страшный»… Такой большой и такой страшный, что нет никакого желания попасть под его горячую лапу. Это в армии соблюдается неукоснительный принцип — находиться как можно дальше от начальства и как можно ближе к кухне. А как быть в наших условиях, когда начальник является главным раздатчиком вкусностей на кухне?
Пока я пытался составить цельную картинку, просматривая любезно предоставленные мелкими летунами воспоминания, наемные душегубы дорезали раненых гвардейцев, и самый здоровенный перешел к более приятным делам. Время было на исходе. Я подозвал к себе мелкоту и поставил перед ними задачу всей стаей навалиться на мужичка с копьем. Сам же замаскировал ауру, проверил кинжал и скользнул в кусты…
Через две минуты грешные души наемников отправились к точкам посмертного базирования. Вверх или вниз, тут уж не моя епархия. Надеюсь, что вниз, на самые горячие сковородки и острые вилы. Не передать, как мне было тошно…
Родители Лири умерли от моей руки или лапы, тут кому как удобно. Смерть стала для них благом и избавлением от мучений, но кое-кто получил жуткий опыт, научившись отнимать человеческую жизнь, хотя троица изуверов изначально воспринималась мною в образе опасных и жестоких животных, недостойных звания людей. Задавив эмпатию и отгородившись от эмоций ментальным щитом, я убивал без всякого угрызения совести и жалости, прихлопнув мразей, словно комаров или тараканов, временами передергиваясь от приступов брезгливости. Уже позже пришла запоздалая мысль, что раскалывать черепки наемников было лишним. От такого кого угодно стошнит, и съеденная в обед рыба только чудом и растопыренными в отчаянном жесте плавниками удержалась в желудке.
Прихлопнув убивцев, я развернулся к девчатам и чуть было не превратился в живую статую. И было отчего. Пусть кинут в меня камень, если я не мужик. Да-да, высшие силы запихали меня в шкурку огнедышащей твари, но чувство прекрасного они отшибить не смогли, хотя пытались, прикладывали все силы, можно сказать. Кобелиная сущность никуда не делась, несмотря на другую видовую принадлежность. Таки да, в другой жизни и в другом мире в стойку встало бы большинство мужиков. По-прежнему не снимая ментальный щит (не хватало еще заполучить эмпатический шок, окунувшись в гейзер женских эмоций), я зачарованно вытаращился на открывшиеся прелести чуть было не изнасилованной подружки Лилины. Глядя на нее, было отчего впасть в уныние и взгрустнуть о потерянном. У-ух, огонь-девка, в другом теле и в других обстоятельствах я бы с ней покувыркался. Печально… Чтобы не залить слюной землю, похотливый рург захлопнул пасть и подошел к бывшей хозяйке, от которой так знакомо пахло теплом и уютом.
Девочка держалась на остатках силы воли, как мантру повторяя, что не должна показывать слабость. Она не должна бояться, ведь все смертны, и она тоже. Слушая полубезумный шепот, я постарался пробиться через возведенный в ее разуме барьер. Имение в городе, школа, чертов Дэсус, дерьмо в тапках, прогулки по набережной, бал на двенадцатилетие. Высвободив Лилину от пут, я было собрался покинуть общество прекрасных дам и избавить их от своего присутствия, как меня обхватили за шею:
— Скайлс…
Вырвавшись, я отступил на шаг. Лилину прорвало, девочка просила прощения.
Господи, идиот, что я делаю? Мало мне одного хомута на шею, еще пару навешать собрался?
Глядя в потускневшие глаза Лилины, я не нашел в себе сил отказать ей в помощи и медленно кивнул.
Стена дрогнула. Потрясение, ступор, неверие, узнавание, искристая радость…
— Дасти, дрянная девчонка! Это твой рург? Быстро развяжи меня, поганка!
От визгливого крика над ухом я чуть не пророс в землю хвостом и лапами, так неожиданно он прозвучал. Словно выстрел из разряженного ружья, висящего на стене под охотничьими трофеями в виде рогов и оскаленных морд. Быстро голая леди пришла в себя.
— Дасти, долго тебя ждать? — не унималась бывшая жертва разбойников.
А горлышко у красотки развито не по-детски. Ей бы на базаре в ярмарочный день зазывалой работать, всех бы перекричала. М-да, Василиса Прекрасная превратилась в Бабу-ягу. Так всегда, только-только раззявил рот на модель, как зелень ее глаз перетекает в болотный колер бородавчатой лягушачьей шкурки. Таки обидно.
— Прости меня, Скайлс, — шепнула Лилина. — Я сейчас.
Наклонившись над ближайшим трупом разбойника, она разжилась боевым ножом. Залихватски крутанув широкий клинок в ладони, она рубанула по веревкам, стягивающим руки голосистой и голосисястой красотки. От легкого прикосновения путы спали, будто их рассекли острейшей бритвой. Молодец разбойничек, следил за оружием.
— Ты что творишь? Мерзавка! — Раскрасневшись от злости, накинулась освобожденная на Лилину. Забавно нынче выражают благодарность. — Мой отец — виконт! Я дворянка, а ты, чернавка деревенская, должна знать свое место!
Растерев онемевшие руки и восстановив кровоток в конечностях, жертва насилия перешла к активным действиям, подкрепив слова хлесткой пощечиной. На щеке Лилины отпечаталась красная пятерня. Девочка дернулась, как от удара под дых. В следующую секунду распускающая руки дама улетела в кусты, пропахав оттопыренной попкой небольшую борозду во влажной почве.
— Скайлс! — вскрикнула Лилина и отпрянула, натолкнувшись на мой бешеный взгляд. — Хорошо, делай как знаешь, — пошла она на попятный, для верности отступив от меня на пару шагов.
Глянув на пришибленную и дезориентированную товарку, Лилина мстительно улыбнулась, из-под милой овечьей шкурки на мгновение показалась оскаленная морда матерой волчицы.
Подхватив веревку, я повторно связал застывшую от страха драчунью, нечего руки распускать. А что, неплохо так получилось, скажу я вам, аж самого гордость берет. И ведь сибару[14] ни разу не обучался! Хотя японцы — те еще выдумщики, но я их перещеголял. Бандажик вышел сексуальный, глаза радуются и слюни текут, только успевай подтирать. Я эстет, однако. Или извращенец? А может, эстетствующий извращенец?
— Дасти! Дасти! Шлюхино отродье, я все про тебя расскажу госпоже! Тебя на конюшне выпорют! — орала невольная натурщица, которой совсем не понравилась роль опутанной узлами рабыни. — Отгони своего зверя! Пусти меня, животное! Пусти-и-и… грязное животное!
