Иначе зачем Игры-то выигрывать? Золотую монету, может, какую дадут?
Я хмурюсь, стараясь припомнить среди пламенных речей, которых пришлось стерпеть немало, хоть какое-то упоминание достойной награды за наши старания. Я лишь думаю – победительница обратится к Солнцу и попросит прохлады. Лично я для себя так решила: никакие богатства мне не нужны, только бы тот мир, который я знаю и люблю, не иссох до самых своих недр и выжил, может быть, даже расцвёл, как сады лжеучёных в глубине мраморного Института. И чтобы хоть один такой сад когда-нибудь родился в Скифии.
От разговора нас отвлекает Парфелиус, который выходит в главную ложу, – прежде чем увидеть его, я слышу восторженные крики вокруг и понимаю, что так рукоплещут только главе полиса, принимающего Олимпийские игры.
Я видела Парфелиуса близким и земным совсем недавно, но сейчас он разряжен, как и я, – излишне, будто вот-вот наречёт себя Богом. Усталое мужское лицо отрисовали заново, превратив в маску праздного правителя, пышущего здоровьем. Его улыбка – белая линия губ из одного уголка рта в другой; глаза – густо накрашенные, напоминающие нечеловеческий прищур. Смотреть на него мне неприятно, и я невольно ищу Ксанфу и Ираида, надеясь встретить их взгляды в ответ. Но они сосредоточены на речи правителя, я вижу, как напряжённо оба вслушиваются в гулкое эхо голоса Парфелиуса и иногда перекидываются фразой-другой между собой. На таком расстоянии и в рёве толпы мне союзный говор не сильно понятен. Рифка и Камал переведут, понимаю вдруг – и усмехаюсь своему везению.
А вот гул толпы мне понятен. Он вторит моему наречию – вскрики и возгласы, мешанина из восторга, предосторожности и гнева, и он не сильно отличен для меня теперь от привычных воплей других народов. Если прикрыть глаза – громкий клёкот звучит для меня с разной тональностью, разветвляясь и обретая собственный смысл. Я распознаю предвестие беды. Одним возгласам вторят ритмичные удары морских волн о берег. К другим голосам присоединяется знакомый мне рокот разгневанного неба. А к третьим…
– Кто-то грядёт, – шепчу я в лёгком трансе, позволяя Рифке подхватить меня под руки.
– Что-то?
– Кто-то, – упрямо повторяю я, стараясь прокашляться, в горле першит. Оглушительный раскат застаёт нас всех врасплох, но мы не подаём виду.
Парфелиус призывает не обращать внимания на очевидное предупреждение, Рифка тихо меня успокаивает. Распорядители просят атлетов выйти из ложи, пройти на ступени стадиона и выстроиться так, как было задумано. Я даже успеваю кивнуть Атхенайе – она хоть и бледна, но старательно улыбается всем, кто просит её поддержки. Я утешаю себя мыслью, что в её глазах лишь страх неудачи, ведь она вкладывает в эти Игры больше сил, чем другие.
Церемония проста. Большой Факел поднимается вверх. Солнце должен снизойти огнём или искрой в подготовленные сухие насыпи внутри наших малых копий. У кого загорится – тот и избран Солнцем. Я крепко сжимаю малый факел в руках, но внутри него ничего нет. Я подозреваю, что в него должно быть насыпано горючее. И я стою далеко от света, почти в тени.
Ксанфа станет избранницей Солнца, она его дочь. Я понимаю, что шансов у меня нет. Сердце бьётся быстрее, чем бегут мгновения, и моё дыхание сбивается множество раз, пока мы ждём, когда нещадные лучи дадут благословенный огонь.
Я одна из избранниц, потому что выстояла вспышку, успокаиваю себя я. Разве может быть что-то страшнее? Разве может что-то случиться?
Но случилось. Сначала зажглись факелы: тот, что нашли для церемонии скифы, и те, которые держали обе избранные атлетки. У других не зажглись.
Недовольный ропот проигравших оборвала явившаяся волна. Бурная пена разлилась под стадион, хотя до берега было слишком далеко. Явилось Море. Сказало: «Велю отдать Избранницу Солнца мне». Толпа ответила, что нас двое. И подчинилась, отдав обеих. Проигравшие были лишь рады.
Почему они подчинились? Почему?
Между
Толпа
Ниже приведены рассказы свидетелей Пришествия (здесь и далее – обозначение появления всех трёх Богов на церемонии избрания), а также олимпийских стенографистов, студентов Института, лжеучёных и прочих
То, что станет священным писанием:
После этого случая люди говорят разное, но в одном сходятся – свет ослепил многих, и в нём совершенно точно можно было различить силуэты, и силуэты говорили с нами, как со своими подданными, требовательно и громогласно – так, когда Первый сказал: «Ведите их ко Мне», – все услышали Его, где бы ни стояли, и, как заворожённые, стали искать вокруг себя избранниц. Те, кому удалось найти обладательниц зажжённых факелов, – схватили обеих, выволокли почти безвольные тела на песок стадиона – и кланялись, потому что являлись никем перед Богами. Они, из плоти и крови, сошли к нам, чтобы принять Олимпийские игры…
То, что записал мальчик-писарь для институтских новостей:
Царевна Боспорская Ксанфа Александрийская предстала перед своим Отцом достойнейшей из претенденток на победу и вопросила: почему именно в год Горгиппии мы, простые люди, удостоились их внимания? Тогда ответила ей мать-Земля: «Мы давно смотрим за вами, вы так много задавали вопросов, здесь ваши ответы», – и она указала на свой человеческий облик и на облик отца царевны – Солнца…
То, что рассказала соседка другой соседке, которой было невмоготу посетить церемонию:
– Не поделили девчонок! Боги или не Боги – не знаю, но заспорили между собой ужасно. Ну как кто? Ты слушаешь меня вообще? Говорю тебе – под стадионом разлилась вода, это Море вышло из берегов. Небо почернело, и над головами людей сверкал свет, но не солнечный. Это, поди, всё Море сотворило. Оно явилось вместе с волной. В смысле – я про Море не говорила? А про кого ещё говорить?! С оного всё и началось!
То, что учитель – хранитель храма Солнца рассказал своим ученикам в Институте на лекции по древнейшей истории верований:
– Мы ожидали Пришествия, мы грезили о нём, но точно не знали, когда и как оно свершится. Разумеется, всё сложилось по Их воле, как лучше, вот только Море…
– Что – Море? – трепещут ученики. Мудрый жрец продолжает свой рассказ тихо: теперь, когда Боги куда ближе прежнего, за каждым своим словом лучше следить.
– Море – изгой, но неспроста. Солнце давно доверил нам знание, что Море вредит людям – пусть не нарочно, но вредит. Полезна ли нам его вода? Нет, пить её нельзя.
