Надеюсь, это не мой голос так тебя на– пугал?
– Нет, конечно. – Как неловко вышло: Люда и ее мать пока из тех немногих окружающих, кто не отпускал шуток по поводу моих «шариков за роликами». – Я звонил…
– Только что? Так и поняла. Извини, выронила трубку. – Мутер прищелкнула языком. – Рука, она не всегда крепка.
Ясное дело, в трубке слышались смех и песенка «Поворот», опять праздник. Люда говорила, что, когда у Мутер нет гостей, та ставит классику. Зато у нее всегда приветливый и расслабленный настрой. Я шмыгнул носом. Конечно же, моей подруги сейчас не могло быть дома; возможно, она в своей Маленькой Махачкале, если вернулась с прогулки. Тогда я немедленно собираюсь туда. Но Мутер сообщила, что Люда на выходные уехала к тётке в Химки и удивилась, что девочка не поделилась со мной неожиданными планами.
– Вы же вместе катались на великах. Вроде не собиралась ехать, но у нее же семь пятниц на неделе.
– Я кое-что забыл сказать ей, а это очень важно, – решился я. – Вы не могли бы мне дать туда телефон?
– Эм-м… – замялась Мутер. – Не лучшая идея… Уж прости, у меня с моей сестрой не самые ровные отношения.
Про тётку в Химках я тоже слышал; про приличного мужа, большую крепкую семью и крайнее неодобрение того, во что Мутер превратила свою жизнь. Люде не особо нравилось гостить в Химках. Не собиралась она туда, семь пятниц ни при чем. Я с трудом сдержался, чтобы снова не шмыгнуть носом, вежливо попрощался и повесил трубку. Стало совсем тошно. Посмотрел в зеркало и почему-то показал ему язык. Тишина в пустынном доме – никаких голосов, никаких видений. Прошлепал в свою комнату, нацепил наушники, включил свой любимый Cheap Trick и прилег.
Я ведь знал, чего испугался на самом деле. Как в школьном курсе истории про Ахиллеса – у всех есть свои уязвимые места. И триггеры к ним (вряд ли я тогда знал именно это слово, но это и неважно). Моим были эти пресловутые «шарики за ролики». Как же меня бесили даже безобидные шуточки по поводу моей впечатлительности, мнительности или неадекватности. Сколько же носов я разбил в кровь (да и сам получал), доказывая свою нормальность. И мне это почти удалось: крутой парнишка Колесо, лучший беймиксер на районе. Но почти не в счет. Всегда найдется кто-то, кто захочет пересмотреть сложившееся равновесие. Так что противостоять говнюкам приходилось не только Люде Штейнберг. Внешне казалось, что мне это делать легко, а иногда и весело, только я всё больше понимал, из какой-то прочной породы сотворена моя подруга.
Думаю, своей излишней впечатлительностью я обязан отцу. У нас семейка и вправду та еще – каждый хотел быть тем, кем не являлся на самом деле. Зарабатывала, тянула и обеспечивала дом мама – директор крупного универсама. Как я уже говорил, по советским меркам мы жили более чем зажиточно. Можно сказать, купались в дефиците. При этом мама вовсю устремлялась к искусству, творческой среде и культурной жизни. Так было всегда, сколько я помню. Билеты в театр, закрытые показы, огромная библиотека, модные премьеры – дефицит и стал тем самым билетиком в сверкающий, так сильно манящий маму и так сильно отличающийся от ее повседневности мир. Причем обмен был взаимовыгодным. Даже меня пытались по блату определить в балетное училище, возили еще совсем малышом куда-то на Фрунзенскую. Способности у меня оказались ниже среднего, и, к счастью, участи человека, помеченного в театральных программках как «кордебалет», мне удалось избежать.
Отец же, напротив, был из самой что ни на есть творческой интеллигенции, сидел за сто двадцать рэ на должности редактора в журнале «Знание – сила» и, тоже сколько я помню, писал роман. Нетленку, которая принесет баснословные гонорары и высокий социальный статус. Знакомясь с новыми полезными людьми, отец всегда сперва называл имя, а потом вальяжно добавлял «писатель», как будто своим материальным благополучием наша семья была обязана именно этому обстоятельству. А присутствующая при этом мама гордо и скромно кивала. Дело в том, что отец-то мечтал о деньгах (которые в семье и так не переводились), о своем личном крутом успехе, и он – этот успех – всё перевернет с головы на ноги и позволит ему наконец вылезти из костюма человека-невидимки в редакторских коридорах. Отец всегда слушал старый рок и заявлял, что настоящая музыка закончилась в семидесятых. Кое-что из его вкусов унаследовал и я.
Но беда в том, что роман никак не заканчивался, и у отца случались нервные срывы. Словом, непризнанный гений. Мама его во всем поддерживала, внешне слово отца было законом; мне кажется, что ей даже нравилась роль такой мудрой охранительницы стабильности при гениальном Мастере. Вот такой симбиоз устремлений и компенсаций сложился у моих родителей. Иногда этот механизм ломался, и случались серьезные ссоры. И тогда открывалось много всего занимательного: у мамы, оказывается, был свой круг доверительного общения, у отца – свой. Мамины недоумевали, почему она не бросит этого нытика и неудачника, а папины подзуживали, что он променял свой талант на сытную булку с маслом, и спрашивали, что он мог найти в «торгашке». Плотины прорывало, и с обоих «культурных» сторон на голову друг друга обрушивались кучи дерьма. Таким образом, я рос во вранье; а с другой стороны, пример моих родителей показывал, что можно успешно преодолеть всё вранье на свете. Пишу об этом честно, чтобы было ясно, в каком бульоне плескались мои чувства, когда я лежал в наушниках в своей комнате, слушая музыку и обещая себе не повторять ошибок родителей. Не идти по накатанной ими дорожке, вырваться за рамки всех симбиозов и необходимостей, куда людей заталкивает страх оказаться не теми, кем их представляют окружающие. Уж не знаю, при чем тут Люда Штейнберг, но я вдруг подумал: да ну его всё к черту! Пусть рассказывает про своих вампиров, пусть говорит всё, что ей хочется. Неважно, права она или нет, частично, во многом или во всем. И плевать на всех говнюков на свете! Ее истории, фантазии… пусть и пугающи, и даже немножечко «того», но ведь они прекрасны. И они мне нравятся.
– Все говнюки идут в жопу, – усмехнулся я. А потом прошептал на последних тактах песенки I Want You to Want Me: – Ты ведь сможешь меня простить?
И уснул.
3
Уже к вечеру я проснулся с очень высокой температурой, а наутро слег с гриппом. Вообще-то, болеть на неделе и не ходить в школу мне даже нравилось. Обычно вся хворь проходила за пару дней, а справку давали
