сон один, милая! Нет в нем ни правды, ни проку!
Ясна к мужу прижалась, сердце его слушает, да никак слез унять не может: погубит его Мороз, не спасти ей Гришука, не спрятать. Всю ночь проплакала Ясна у мужа любимого в руках, всю ночь ей Мороз проклятый за окном чудился, голос его суровый слышался, лишь к утру сумел Гришук жену унять, убаюкать.
С той поры крепко задумалась Ясна, как ей милого от беды неминуемой уберечь, от Мороза защитить. Побросала бусы да серьги, сидит целыми днями Гришуку рубахи узорами огненными вышивает, да узоры то не простые – колдовские: раз просто нитку по ткани пустит, а другой раз палец себе уколет да кровью своей нитку обагрит.
Заплетаю седыми травами,
Заклинаю Землей и Небом.
Завиваю листвой дубравною,
Где ни пеший, ни конный не был!
Вьются нити тугими косами,
Алой кровью пою узоры.
Вышиваю иглою острою,
Запираю на все запоры.
Кони мчат по широку вороту,
Кони скорые, кони ярые!
Защитите от злого холода!
Поднимите костры пожарами!
Рукава петухами красными,
Солнце сею червоным золотом,
Рассыпаю рябину рясную
По рубахе рубином колотым.
Распылайся небесным пламенем!
Напитайся земными водами!
Чтоб не быть ни убиту, ни ранену,
Прорастай колдовскими всходами!
Стал Гришук на селе в рубахах шитых расхаживать, точно князь, каждый день в новой, одна другой краше: на первой кони по вороту скачут, а за ними листья да ягоды неведомые вьются, на другой петухи красные по рукавам разлетаются, на третьей солнце на груди так и сияет. Дивится народ, рты разевает: знали, что рукодельница-жена у гусляра, но что такая мастерица, и не думал никто. Принялись кто побогаче просить Ясну и им рубахи расшить, а та и не отказывает прямо, и за дело не берется, только одно и твердит: сперва милому все рубахи разошью, а потом и приходите. Ходит народ, на рубахи гусляровы поглядывает да гадает, скоро ль они кончатся.
А Ясна покоя не знает: днем пальцы узорами обережными терзает, а ночью сон крепкий на мужа наведет – да в рощу бегом. Прибежит, упадет на колени и плачет, вымаливает у матери средство, как любимого защитить. Молчит роща, только ветками качает да листья последние на голову склоненную роняет. Али правда не знает мать, чем помочь, али гневается на дочь беспутную? Сколько ни ходила Ясна, не дала мать ответа.
Однако ж Ясна и сама непроста: сызмальства ее учили не только прясть да стол собирать, но и дом от бед разных беречь. Стала Ясна припоминать уроки материны да бабкины, стала в поле травы осенние собирать, у ворот и по углам развешивать. Только чувствует – не по силу травам Мороза остановить. Скоро уж пора его наступит, скует лед речку говорливую, единственную ее подругу, закроют снега поля с последними сухими травами, укутают березку кудрявую под окном – проберется Мороз по льду и снегу к ним на двор.
Долго Ясна вспоминала да придумывала, нашла наконец средство одно: вернее его во всем свете не сыскать. Как ступит Мороз на их двор, не станет у него силы волшебной, не сумеет он милому ее навредить. Непростое это колдовство, недоброе, дорого за него заплатить придется. Уж три раза выходила Ясна на крыльцо ворожить, да все не решится никак. А Мороз точно подначивает: каждую ночь в сон ее пробирается, каждый вечер в окно заглядывает, беду нашептывает.
Глава 12
Ворожу на небо и сырую землю,
Ворожу на месяц молодой двурогий,
Колдовством всесильным милый двор объемлю
И беде коварной затворю дорогу.
Месяц жил Гришук что сыр в масле: рубахи жена расшивает по-княжески, кушанья подает, каких и царь не пробовал, да всегда ласкова, приветлива, слова поперек не скажет. На другой месяц пришла беда нежданная: как начал первый снег землю порошить, беспокойной стала Ясночка, плачет во сне, кричит – не добудишься, а как проснется да увидит мужа, только пуще плакать начинает. Прижмет ее Гришук к широкой груди, приласкает – успокоится, уснет на его плече, но стоит отпустить и на другой бок поворотиться – снова метаться и плакать принимается.
Утром проснется радостная да улыбчивая, обнимет мужа, расцелует, а как за окно выглянет, снег увидит – поникнет головушкой, ходит тише воды. И на праздники без охоты ездит, из дому лишний раз выходить не хочет. Забеспокоился Гришук, знахаря позвал, да тот только руками развел – здорова. И Ясна ему вторит, мол, в порядке все, просто на душе тяжко, а отчего тяжко – не говорит. Гришук, бедный, не знает, чем милую развлечь да успокоить, с кем посоветоваться. Уж и в церковь водил, и на ярмарку: все одно – печалится.
Приметил Епифан, что Ясна невеселая ходит, глаз на мужа не поднимает, позвал Гришука к себе, стал ответа требовать, отчего дочь его названая в печали. Гришук таиться не стал, рассказал как есть да совета попросил. Задумался Епифан, бороду почесал, подергал, головой покачал.
– Кто ж их, баб, разберет, отчего им иной раз и мед несладок, и муж гадок?
Одна Настасья вздохнула да и говорит:
– Оттого ей снег немил, что прошлую зиму схоронила она отца с матерью. Сердечко у нее доброе, привязчивое, а уж по родным батюшке с матушкой век болеть будет. Ты свози ее в Горючее на могилки родительские, бог даст, успокоится душа.
Обрадовался было Гришук, скорее домой, милую утешить. Но не хочет Ясна на могилки ехать, будто и не от того печаль вовсе. Долго думал да гадал Гришук, уж и к Митьку за советом ходил, и к Еремеевне: разное говорят и предлагают, только сердце чует – не то все. Непроста у него жена, ой как непроста. А коли сама непроста, так и печали у нее не как у всех. Где уж ему постичь их? Горько Гришуку Ясночку печальной видеть, сердце болит плач ее ночами слышать, да только чем помочь, не знает. Уж и так спрашивал, и этак – все одно твердит: люби меня, больше ничего не желаю. Так и живут: днем одну оставить страшится, ночью к сердцу крепко прижимает, каждую слезинку стирает.
Раз проснулся среди ночи –
