них сверху вниз, как строгий судья усов. Едва сдерживаясь, чтобы не закричать раздраженно, а может быть, разочарованно, писатель понял, что его познания о волосах оказались слишком поверхностными.
– Видите ли, дорогой мсье, – сказал Жиль необыкновенно мелодичным голосом, продолжая работать над невыполнимой задачей, – если бы вы читали – а судя по чаще у вас под носом, вы не читали – «Этикет на каждый день» миссис Хамфри, то знали бы, что эта женщина говорила священную истину, описывая идеальные усы так: «Они активно завиваются на концах, не закручиваются вверх и не свисают». Это укрощенные усы, в отличие от тех, которые загибаются возле уголков рта и указывают на артистический темперамент или закручиваются вверх, как у денди, – такие у мистера Миятовича. Я придерживаюсь мудрости книги, которую, извините меня за святотатство, считаю чем-то вроде Ветхого Завета для усов. Кстати, Новым Заветом для заботы о них стала «Книга этикета и вежливости для джентльмена» мистера Сесила Б. Хартли. Она советует каждому мужчине с вниманием следовать линии идеального ухода за усами и предупреждает: если переусердствовать, то можно получить женственный вид, а если пренебречь – неприличный.
– Уверяю вас, Жиль, мой друг Глишич – очень приличный джентльмен, какой бы вывод вы ни сделали из его небрежности, – вмешался Чедомиль, который, казалось, никогда в жизни так не веселился.
– Ну, одно можно сказать наверняка. – Цирюльник небрежно щелкнул ножницами в неприятной близости от кончика носа Глишича. – Джентльмен определенно не женственный. Но, как говорит Хартли, ни одна крайность не сделает человека элегантным и утонченным, только золотая середина покажет, что у него есть вкус и мудрые суждения относительно гардероба и туалета. Джентельмен не уделяет им чрезмерного внимания и не позволяет внешности встать во главе.
– Давай поглядим, – пробормотал Глишич, закатывая глаза. – Начитанный брадобрей. И член философской школы чернобородцев.
Жиль на мгновение замер, посмотрел на писателя, словно удивился, что тот сказал что-то связное, да еще и язвительное, и продолжил работать и философствовать:
– Кстати, Хартли говорит – и я согласен с ним полностью, – что «нельзя завивать усы или позволять им нелепо висеть». Они должны быть аккуратными и не слишком большими, при этом не стоит обрезать кончики или делать их такими тонкими, словно иголки. Позвольте резюмировать: укрощая собственные усы, мужчина показывает, насколько управляет своим телом. Примерно так же, как я пытался приручить ваши, месье.
С этими словами Жиль потянул за небольшой рычаг сбоку кресла, и спинка поднялась так же резко, как и опустилась, позволяя отвлекшемуся Глишичу наконец встретиться со своим отражением в зеркале.
– И вуаля! – Цирюльник отступил на шаг с нескрываемым удовлетворением на лице.
Глядя с изумлением на аккуратного мужчину средних лет с идеальной формы бровями, бородой и усами, с чистыми подстриженными волосами, которые теперь – все еще по-богемному длинные – более естественно спадали на воротник романтическими локонами, Глишич понял, что разинул рот.
За спиной раздались медленные театральные аплодисменты. Миятович встал, подошел к креслу и посмотрел в глаза отражению писателя.
– Что я тебе говорил, Глишич? Магия!
Ощущая приятный запах масла для усов, Глишич позволил Чедомилю положить шелковый платок ему в нагрудный карман и наконец сумел отвернуться от зеркала.
– Итак, друг мой? Готов? Карета ждет у входа.
– Э-э, да… Только без «паркера» я чувствую себя голым.
Миятович посмотрел на него с недоверием.
– Ты ведь не собирался появиться перед королевой вооруженным?
– Нет, конечно, – вздохнул писатель. – Но…
– Думаю, мы будем в безопасности по дороге во дворец и обратно. Не беспокойся об этом сейчас. Лучше сосредоточься на том, что собираешься там сказать и как будешь вести себя перед Ее Величеством.
Через две минуты они уже сидели в богато украшенной церемониальной карете-ландо с королевским гербом на двери. Перед ними двигалась вторая карета с церемониймейстером баронетом сэром Фрэнсисом Сеймуром. Расстояние от посольства до Букингемского дворца составляло около двух километров, они могли бы преодолеть его пешком, но протокол есть протокол. Кареты проехали мимо садов Белгравии и статуй архитектора Томаса Кьюбитта, который спроектировал их по заказу второго графа Гросвенора около семидесяти лет назад, выехали на широкую улицу между рядами одинаковых белых зданий, которые англичане называли террасами и где располагались посольства многих стран. Глядя в окно с тем же любопытством, что и в день приезда, Глишич понял, что необычайно быстро привык к Лондону. К его широким бульварам, грандиозным зданиям, к шуму и суете столицы, соседствующим с пышной зеленью парков и набережных, к памятникам и галереям, которые он еще не успел посетить, красочным тавернам – пабам – и таким местам, как парикмахерская Жиля… Все это заставляло Глишича чувствовать себя как дома. Он даже на дождь больше не обращал внимания, хотя тот неожиданно застучал по крыше кареты и струйками потек по окну. Писатель подумал, что смог бы жить в этом неиссякаемом источнике странностей и неожиданностей.
Процессия свернула на круговую дорогу под названием Гросвенор-плейс, и Глишич увидел справа, сквозь деревья парка, внушительное светлое строение триумфальной Арки Веллингтона, чуть дальше – конную статую герцога Веллингтона, обращенную к углу Гайд-парка. Гросвенор-плейс перетекала в бульвар Конститьюшн-хилл, слева от них расположился обширный Грин-парк, а справа – сад Букингемского дворца. Поражало количество зелени, количество прогуливающихся людей, количество экипажей на дороге…
Миятович заметил, что Глишич внимательно наблюдал за всем, что происходило вокруг, и похлопал его по ладони – писатель вздрогнул, неохотно переведя на дипломата взгляд.
– Не волнуйся, Глишич. После аудиенции мы отправимся на прогулку: пройдемся по парку Сент-Джеймс и вокруг озера внутри него, сходим до Серпантина в Гайд-парке, спокойно покормим уток, посмотрим памятники, выпьем пива и понаблюдаем за гребцами… Но сейчас сосредоточься на том, что прямо перед нами.
Карета остановилась, и через мгновение двери их церемониального транспорта открылись. У Глишича перехватило дыхание, когда он взглянул на великолепный дворец королевы Виктории. Он поспешил выйти на улицу, а Миятович, поддерживая его рвение, похлопал по плечу, словно поторапливая.
Гостей с распростертыми объятиями встретил церемониймейстер баронет Сеймур, крупный старик лет семидесяти, одетый в обычный элегантный джентльменский костюм с белой лентой по диагонали от плеч до бедер – единственным признаком должности. Образ дополняли белые перчатки и большой черный цилиндр. Рыжий цвет проглядывал сквозь седину на волосах и бакенбардах, а на правом глазу был старомодный монокль.
– Добро пожаловать в Букингемский дворец, господа, – сказал он несколько театрально. – К счастью, смена караула только через полчаса и толпа любопытных, которые приходят сюда каждый день к этому времени, еще не собралась.
Глишич обернулся и посмотрел на плато с красноватым гравием перед великолепным трехэтажным
