— Ну не знаю, — с сомнением произнес я, встав с дивана и включив «ночник». — Как по мне, он им не страдает. Он, скорее, от него удовольствие получает, потому что ходит постоянно веселый и с песнями. Так, вы не разбегайтесь, я быстро!
Шутки — шутками, а дело — делом. Надо было в запись о вызове мары недостающие слова подставить, пока они из памяти не вылетели и не перепутались. Ну и надеяться, что она какую-то часть не утаила.
Хотя, что приятно, мне, похоже, бояться этих существ пока не следует. По крайней мере до той поры, пока Морана мне покровительствует. Другой вопрос — как долго продлится наш с ней симбиоз?
Надеюсь, достаточно долго.
Но вообще, есть повод задуматься о том, что я на редкость непредусмотрительно распоряжаюсь своим временем. Да прямо скажем — как дурак я себя веду. Вместо того, чтобы всерьез заняться вопросами собственной защиты в экстремальных ситуациях, копаюсь в народной медицине и угождаю богатым дамам. И вот результат — сейчас меня могли препарировать как лягушку, в прямом смысле слова, и я вообще ничего не смог бы противопоставить этой нежити. Кулаки тут не помогут, а других методов борьбы я попросту не знаю. Нет, есть нож — но он в притолоке, и кто бы мне дал до него добраться?
Вот, к слову, еще один повод для раздумий. Выходит, не так уж он и эффективен, этот самый ведьмачий нож. Против ведьм — возможно, но не против мар. Чихала она на него.
А сколько еще всяких интересных и голодных тварей есть в мире Ночи? И против каждой из них я буду все равно что голый.
Да. Штаны надо надеть. Чего я в труселях бегаю?
Вернувшись в комнату, я застал разбор полетов.
— Вавила, ты не прав, — топал ногой по полу Кузьмич. — Увидел ты, что Ляксандр задумал мару вызывать — останови его. Это ж мара! Ночная пакость, от которой даже иные колдуны шарахаются!
— Как? — вяло отругивался наш подъездный. — Он ведьмак. Что для меня его слово значит?
Мне очень не понравилось то, как потупились подъездные, услышав его аргумент. Да и то, как они на меня посмотрели, тоже. Нет-нет, никакой агрессии, ничего такого. Наоборот — опасливость какая-то в их взглядах появилась. Так маленькие дети смотрят на очень больших собак, не зная, чего от них ожидать.
— Много для меня твое слово значит, — громко заявил я, натягивая спортивные брюки на ноги. — Вот что я вам скажу, ваць-панове. Тут кое-кто, кого в комнате уже нет, сообщил что, мол, есть мы, есть они… Ерунда это все. Даже если по Покону так положено, то мне на это плевать.
— Ну ты на Покон-то… — буркнул кто-то из подъездных. — Отцы наши, деды и прадеды…
— И пусть им будет хорошо там, где нынче пребывают, — рубанул я рукой воздух. — Но тогда времена были другие. А мы живем здесь и сейчас. И если я всей душой прикипел к вашему обчеству, то пусть хоть кто и хоть что говорит, у меня своя голова на плечах имеется. Я сам для себя решать буду, с кем дружить, а с кем враждовать. Все понятно объяснил?
— Ну про Покон ты и впрямь зря, — степенно огладил бороду Кузьмич. — Покон — это Покон. Но и про времена ты верно молвил. Опять же — мары эти за кромкой остались, а мы — здеся. Тута. Вот и выходит, что в плане выживания домовой покрепче разных всяких оказался.
Было видно, что оттаяли немного подъездные, перестали на меня смотреть с опаской. Надо полагать, в старые времена невелик был их ранг в общем табеле нечисти и нежити, и не так-то и просто им приходилось. Годы шли, неприятности подзабылись, а мара сейчас взяла, да им про все нехорошее и напомнила. Кому такое понравится?
Я был уверен, что следом за этим Кузьмич заведет разговор о нехорошей маме мары, но этого так и не случилось. Как видно, он счел эту тему слишком скользкой и пошел по пути наименьшего сопротивления. Мол — не говорим, стало быть, и нет ничего. Вместо этого аксакал подъездных обрушился на моего слугу.
— Ах ты, паскудник мохнолапый! — процедил он, подойдя к Родьке. — Хозяина чуть не прибили, а он под диван полез! Отсидеться задумал! Захребетник!
— Где я — и где мара? — возмущенно заорал мой слуга. — Чем я хозяину помочь мог? Я ей на кутний зуб, она жевнет разок — и нет меня!
— И что? — загалдели подъездные. — Теперь нам всем по углам отсиживаться? Ишь, хорош, нашел себе оправдание!
— Хозяин! — со слезой в голосе обратился ко мне Родька. — Ты им скажи, а? Я же прав!
— Ай-яй-яй, Родион, — покачал головой я и отвернулся от него. — Ай-яй-яй!
Вообще-то я про него и не вспомнил бы, но раз уж попался он под горячую руку Кузьмичу, то пусть огребает по полной. Ему полезно.
— Да гнать его из наших хором! — заявил вдруг Потапыч, махая своим ухватом. — Пущай идет куда хочет! Вон в четырнадцатый дом пущай идет, они там все такие, как вот этот. Никчемы они там все!
— Это нельзя, — остановил его Кузьмич. — Кроме хозяина, никто его гнать права не имеет. Но лично я с ним теперь разговаривать не жалаю! Тьфу на него! Ох ты, батюшки!
И Кузьмич снова зашаркал своим валенком по полу.
Родька беззвучно плакал, слезинки, величиной с рисовое зерно каждая, стекали по его мохнатой рожице.
— Досточтимое обчество, — я хлопнул в ладони. — А не выпить ли нам чайку? И еще — посоветоваться мне с вами надо по одному делу.
Я ощущал, как в воздухе витают остатки неловкости, возникшей после всей этой ситуации, и понимал, что даже подобная мелочь со временем может перерасти в нечто большее. Все большие неприятности всегда вырастают из маленькой неурядицы. Этого не хотелось, потому что компания подъездных на самом деле мне очень нравилась. Несмотря на свой рост и определенные странности, это были очень умные и надежные существа. Плюс — очень полезные. А поскольку ничто так не сближает, как общее дело, то именно его мне и надо было нам придумать.
— Чайку — это можно, — одобрил мои слова Кузьмич. — Только вот молот дедов отнесу к себе. Тяжелый он, собака. Вниз-то я его стащил, а обратно наверх, до вентиляции, боюсь не допру! Эй, Прошка, ну-ка, помоги мне. А ты, мохнатый, чайник иди ставь. Или и это тоже хозяин твой должен делать?
Десять минут спустя вся наша честная компания сидела у меня на кухне и пила горячий чай. Кто с блюдечка, кто из чашки, кто вприкуску, кто прихлюпывая, кто отфыркиваясь.
Вот такое вот утреннее чаепитие.
Причем утреннее — не то слово. За окнами только-только начало наступать то время, когда темнота сменяется первыми, еле заметными серыми сумерками.
Должно быть, те самые третьи петухи как раз в это время и поют. Кстати, на самом деле, третьи петухи — это когда? По московскому времени?
Надо будет посмотреть. И в копилочку сразу себе упрек — почему раньше не подумал про это? Когда заклятие читал?
Нет, учиться мне еще и учиться.
— Так что за дело, Ляксандр? — откусив кусочек сахару, спросил у меня Кузьмич. — В чем помочь тебе?
Я, не мудрствуя лукаво, взял, да и рассказал им про просьбу Яны Феликсовны, и про то, что отказался творить приворот. Зачем придумывать что-то, если есть готовая проблема. Вообще-то я хотел ее только с Вавилой Силычем обговорить, но так даже еще лучше. Вместе и батьку бить сподручнее.
Подъездные внимательно меня выслушали, а после призадумались. А может, привычно ждали пока старший свое мнение выскажет.
— Правильно сделал, — наконец одобрил мои действия Кузьмич. — Приворот — дело поганое, это всем ведомо. Недаром ведьмино племя его так уважает. Им-то от него сплошная радость — и заработала на людской глупости, и души живые погубила. И так, и эдак их выгода.
— Точно-точно, — подтвердил Потапыч, размахивая сухарем, обсыпанным маком. — У нас в Белоомуте, помню, одна девка-дура…
— Да тут у любого история такая найдется, — остановил его Вавила Силыч. — Не дети, чай, собрались, почтенные домовики. Александр о другом говорит — женщине-то этой помочь надо. Муж гулять начал. Беда это.
— Беда, беда, — снова закивали подъездные. — Семья может порушиться, детки без мамки останутся. А то еще в дом новая хозяйка придет, вот где горе-то! Как вон в третьем подъезде недавно было!
