Больше ничего я обещать не стал.
Поднявшись, я развернулся лицом ко всем остальным, гадая, многие ли из них по-прежнему хотят, чтобы я был их вождем.
Что ж, я дал им отведать вкус моей власти – вкус того, на что я способен: а ведь для всякого, в ком сохранилась хоть толика человечности, куда как сложнее сделать то, что сделал я, чем просто уничтожать себе подобных незримой силой или гибельным огнем. О да, я продемонстрировал им, каким вождем могу стать.
Я ожидал встретить в их взглядах отвращение, хоть и надеялся, что оно будет разбавлено неодобрительным сочувствием, однако не прочел на обращенных ко мне лицах ни того, ни другого. Все взоры были прикованы ко мне столь же искренне и пылко, как и прежде. Ну да, Сибель плакала, а Бьянка ее утешала, но ни от кого я не ощутил и тени враждебности.
Флавиус – тот даже улыбался мне. Зеновия с Авикусом хранили спокойствие. Пандора, казалось, всецело ушла в свои мысли, а Арджун взирал на меня с неприкрытым восхищением.
На лице Грегори играла полуулыбка. Да и Арман глядел на меня с почти таким же выражением. Что там Арман – Луи, и тот слабо улыбался, хотя улыбка на его лице сочеталась с каким-то иным выражением, дать точное определение которому я не мог. Ноткер смотрел на меня открыто и дружелюбно, Сиврейн холодно разглядывала Рошаманда. Элени не скрывала восторга, а Элени безмятежно наблюдала за происходящим.
Арман поднялся. Взор его был, как всегда, кроток и невинен.
– Они прибудут через сад за домом, – сообщил он. – Давай я тебя провожу.
– По-моему, его надо казнить, – произнес Бенджи, хмуро уставившись на Рошаманда. – Ему ведь нет дела ни до кого из нас, только до этого Бенедикта и его самого.
Рошаманд и глазом не моргнул. Предложение Бенджи ничуть не удивило его – если он вообще слышал.
– Лестат, – продолжал Бенджи, – ты наш принц. Казни его.
– Его подло обманули, – тихо напомнила Алессандра.
– Они убили великую Маарет, – проворчал себе под нос Ноткер и легонько пожал плечами, выразительно приподняв бровь. – Убили ее. И ни с кем не посоветовались. Им следовало прийти к тебе, ко всем остальным – к нам.
– Голос околдовал их, – возразила Алессандра. – Голос лжив и коварен.
Голос снова пробудился у меня в голове, захныкал, забормотал, а потом заорал во всю мощь, наглухо выбивая саму способность мыслить разумно и здраво. Но я быстро обрел контроль.
– Убейте его! – требовал Голос. – Он все испортил!
Я чуть не засмеялся вслух, но сжал губы и ограничился горькой улыбкой.
Однако Рошаманд знал, что сказал мне Голос: он прочел это у меня в голове. Он посмотрел на меня и медленно отвернулся. В холодном, отстраненном лице ничто даже не дрогнуло.
– Я дал слово, – ответил я Бенджи. – По возвращении Виктора мы вернем ему эти запчасти. Не могу же я нарушить слово.
Обойдя стол, я подошел к Роуз.
Бледная, дрожащая, она лежала на атласных подушках. Я взял ее на руки и двинулся вслед за Арманом к выходу.
Глава 25
Лестат. Сад Любви
Огромный сад был окружен кирпичной стеной и обрамлен юными зеленолиственными дубками, доросшими уже до уровня третьего этажа. Меж поросших цветами клумб и лужаек петляли извилистые дорожки. Всю эту красоту подсвечивали искусно расположенные электрические фонарики, спрятанные у корней деревьев и зарослях кустов. На куртинках травы тут и там стояли маленькие японские каменные светильники, в которых мерцали язычки пламени.
Мерный успокаивающий гул Манхэттена охватывал этот потаенный мирок так же крепко, как и смутно вырисовывавшиеся очертания высоких зданий вокруг. Садики трех домов слились воедино, образуя маленький рай, любовно ухоженный уголок, зеленый и полный жизни, точно сады старого Нового Орлеана – не подвластный суете окружающего мира, существующий лишь для немногих счастливцев, кто знал его тайну или обладал ключом от его надежных ворот.
Мы с Роуз вместе сидели на скамье. Она потрясенно притихла. Я тоже молчал. О чем тут было говорить? В белом шелковом платьице она казалась перепуганной нимфой. Я слышал, как быстро-быстро бьется в груди ее маленькое сердечко, улавливал поток лихорадочных мыслей, силящихся хоть как-то упорядочить смятенный разум.
Я крепко обнимал ее правой рукой.
Мы смотрели на миниатюрные кущи розовых гортензий и сверкающих лилий, на обвившие стволы деревьев побеги луноцвета и на блестящие белые гардении, источавшие пьянящий аромат. Высоко над головами светилось отражением городских огней безбрежное небо.
Они возникли словно из ниоткуда. Фарид, сжимающий в объятиях ослепительного смертного юношу. Буквально секунду назад мы все еще были одни – а в следующий миг увидели, что они стоят у стены, перед величественной аллеей. Юноша – молодой мужчина – бросился к нам, обогнав темную фигуру чуть помедлившего в замешательстве Фарида.
Роуз кинулась ему навстречу, влетела в распахнутые объятия.
Доведись мне встретить его когда-нибудь прежде – случайно столкнуться с ним на перекрестках нашего мира, – я был бы потрясен его сходством со мной, ярко-золотыми локонами, именно такими, какими были мои волосы до того, как Темная Кровь осветлила их, а регулярное пребывание на солнце придало им почти белоснежный блеск. Да, именно так они когда-то и выглядели – пышные, естественные, именно такие. И лицо, что глядело на меня сейчас, было знакомо мне не хуже волос: лицо того мальчика, каким я когда-то был.
Я различал в нем черты своих братьев, давно забытых братьев, погибших неоплаканными в горах Оверни. В жуткие дни революции, хаоса и соблазнительных видений дивного нового мира толпа разъяренной черни растерзала их и бросила тела гнить без погребения. Череда острых ощущений застала меня врасплох – запах нагретого солнцем сена, соломенный тюфяк на кровати в залитой солнцем каморке в гостинице, едкий и кислый вкус вина, дремотное одурение после попойки, и вид из гостиничного окна на полуразрушенный замок, словно бы вырастающий из самих скал – чудовищное порождение гор. Замок, где я появился на свет.
Роуз нежно выпустила юношу. Он подошел ко мне, и я заключил его в объятия.
Он уже чуточку перерос меня, да и сложением оказался чуть шире и крепче: дитя современной эпохи изобилия и достатка. А сердце его источало благородство и величие духа, почтительную любознательность, жажду узнавать, любить, переполняться эмоциями. Ни тени страха!
Я осыпал его поцелуями – безудержно и страстно. Кожа его, безупречная кожа юного смертного, была свежа и благоуханна, а в глазах, устремленных в мои глаза, не читалось ни зла, ни сомнения. Ни я, ни мы все не казались ему воплощениями зла. И хотя все это не укладывалось у меня в голове, но я был растроган до слез.
– Отец, – прошептал он.
Я кивнул, не находя слов, а потом пробормотал:
– Да, похоже на то – и так оно и есть. Никогда еще мир не преподносил мне такое сокровище!
Но разве могла эта сбивчивая фраза выразить чувства, что захлестывали меня?
– Ты не сердишься? – спросил он.
– Сержусь? Да как бы я мог на тебя сердиться? – поразился я, снова прижимая его к себе так крепко, как только смел. – За что?
Я никак не мог прочесть его жизнь – предо мной витали бессвязные обрывки, мимолетные видения, не складывавшиеся в связную историю.
И тут все перекрыл Голос. Судя по всему, его обуревал гнев:
– Наслаждайся моментом! Наслаждайся – больше таких радостей тебе не знавать!
И он запел у меня в голове – громко и гнусаво затянул отвратительный и непристойный латинский гимн, который мне уже доводилось не раз слышать раньше.
Я не разбирал ни слова из того, что говорил мне Виктор. Как ни пытался я отключиться от Голоса, он неумолимо распевал этот гнусный гимн. Роуз стояла за спиной у Виктора. Видно было, как ей страшно. Виктор повернулся и обнял ее.
Я увидел, что совсем рядом стоит Мекаре: белее мела, рыжие спутанные волосы сияют в свете садовых фонариков, платье измято и порвано, ноги босы. Роуз тоже заметила ее. Мекаре сопровождали Джесси с Дэвидом, вид у нее был слегка ошарашенный, но вполне кроткий.
Дэвид и Джесси повели ее к заднему крыльцу, однако стоило ей завидеть Виктора, как она во все глаза уставилась на него и замедлила шаг, хоть и продолжала покорно идти. Но потом увидела еще и меня – и замерла на месте.
В голове у нее снова вспыхнула яркая картинка – тот самый образ, что описывал Бенедикт (он, кстати, тоже как раз появился в саду вместе с Сетом). Картинка, на которой Маарет и Мекаре вместе сидели в каком-то тихом и мирном месте. Я видел их со всей отчетливостью. Голос продолжал нести что ни попадя. Сестры – юные, ясноглазые – сидели вдвоем среди зелени, в лучах солнца. На миг обе они, давным-давно умершие дочери иной весны, посмотрели на меня, а потом все исчезло.
