Он не поверил собственным глазам – ну разумеется, не поверил, ведь это же суеверия и предрассудки, ведь таких, как я, попросту не бывает.
– Хватит меня пугать! – заорал он.
А потом весь съежился, скорчился, выставив перед собой сжатые кулаки.
– Рядом с тобой я забываю обо всем на свете, – сказал я.
Придвинувшись к нему, я обвил его руками, скользя ладонями по восхитительно-соленому поту, и стремительно впился зубами ему в шею. Так выходит наименее болезненно – сразу прокусить артерию, а тогда первый же глоток утишит его страх.
Душа его распахнулась предо мной, точно гнилой труп. Вся грязь жизни, потраченной на воровство, грабежи и убийства, вечные, постоянные, бесконечные убийства, хлынула в потоке его крови, точно примесь зловонного черного масла.
Мы опустились на пол его клетки. Он был еще жив. Я пил последние глотки медленно, неторопливо, вытягивая остатки крови из его мозга и внутренних органов, вбирая ее в себя при ровном, неспешном сотрудничестве его сильного сердца.
Теперь он был маленьким мальчиком, мечтательным и любознательным, – и бродил по полям и холмам, так похожим на те холмы и поля в Оверни, где когда-то гулял и я. Ему так много хотелось узнать, понять, осмыслить. Так многим хотелось заняться. Он вырастет – и найдет ответы на все вопросы. Все узнает. А пока он играл, бегал, прыгал и кружился, раскинув руки. Внезапно повалил снег – и мальчик запрокинул голову и поймал языком снежинку.
Сердце остановилось.
Я лежал там еще несколько долгих секунд, чувствуя тепло его груди напротив моей груди, его щеку под моей щекой – чувствуя последние содрогания отлетающей жизни.
А потом заговорил Голос.
Он был здесь, со мной. Негромкий, уверенный – прямо здесь.
– Понимаешь, я ведь тоже хочу это все узнать. Понимаешь, я хотел – всем сердцем хотел узнать, что такое снег. И что такое красота, что такое любовь. И хочется знать до сих пор! Я хочу видеть твоими глазами, Лестат, слышать твоими ушами, говорить твоим голосом. Но ты отверг меня. Оставил меня в слепоте, в бедственном положении – и ты за это поплатишься.
Я встал на ноги.
– Где ты, Голос? Что ты сделал с Мекаре?
Он горько заплакал.
– Как ты смеешь задавать мне такие вопросы? Именно ты – из всех кровопийц, которых я породил и поддерживаю? Ты же прекрасно знаешь, как беспомощен я внутри ее! Ты не питаешь ко мне ни малейшей жалости – лишь ненависть.
Он исчез.
Я попытался проанализировать, откуда я узнал, что он меня покинул – что я почувствовал в этот миг, какие неуловимые признаки свидетельствовали о его внезапном исчезновении. Однако не вспомнил решительно ничего. Просто знал: его со мной больше нет.
– Я вовсе не презираю тебя, Голос, – сказал я вслух. В пустой каменной клетке голос мой звучал неестественно глухо. – И никогда не презирал. Я виноват лишь в одном – в том, что не знал, кто ты. Ты мог бы и сказать мне, Голос. Мог бы мне довериться.
Но он ушел. Ушел в какую-то другую часть великого Сада Зла – и, вне всяких сомнений, не с добрыми намерениями.
Поскольку поблизости, похоже, не было подходящего места, куда бы можно свалить обескровленный труп, я просто оставил его на полу, а сам двинулся обратно через лабиринт ко всем остальным.
По пути, когда каменные туннели снова уступили место ярко расписанным и золоченым коридорам, я услышал пение.
Тихое-тихо, почти эфирное. Высокое чистое сопрано выводило латинские слова, нити мелодии сплетались друг с другом, накладываясь на звуки лиры.
А вместе с этой чарующей музыкой до меня долетел и гул воды – журчащей быстрой реки – и смех Тех, Кто Пьет Кровь. Смех Сиврейн. Смех моей матери. Я ощущал аромат воды, аромат солнца, зеленых трав под водой. Почему-то свежесть и сладость вод слились у меня в голове со вкусом сытной, богатой крови, затопившей недавно мой рот и мой мозг. Я буквально видел, как музыка золочеными лентами струится по воздуху.
Я вышел к просторной ярко освещенной пещере, где располагалась купальня.
Неровные своды и стены покрывала сверкающая мозаика – крохотные кусочки золота, серебра, алого мрамора, малахита, ляпис-лазури и блестящего обсидиана вперемешку с кусочками цветного стекла. В бронзовых подставках горели свечи.
Струи двух небольших водопадов плясали, наполняя вырезанный в толще камня вместительный водоем.
Купальщицы стояли в воде, сбившись все вместе под мягким искрящимся потоком, одни обнаженные, другие в туниках, ставших прозрачными от воды. Лица сияют, намокшие волосы извиваются, спадают на плечи длинными лентами тьмы. А в дальнем левом углу сидели певцы – три облаченных во все белое юных вампира, должно быть, приобщенных к Крови в раннем отрочестве. Все трое пели ангельскими сопрано – кастраты, созданные Кровью.
Это дивное видение заворожило меня. Купальщицы поманили меня к воде.
Певцы пели самозабвенно, как слепые, не ведающие, что происходит вокруг. Однако слепы они не были – каждый перебирал струны маленькой и старинной греческой лиры.
В купальне было тепло и влажно. В отблесках лучей даже свет здесь казался золотым.
Я двинулся вперед, на ходу срывая с себя одежду, и вот уже присоединился ко всем остальным в свежей, благоуханной воде. Женщины принялись поливать меня водой из окаймленных розовым морских раковин. А сам я снова и снова плескал воду себе на лицо.
Алессандра, обнаженная, танцевала, подняв обе руки вверх, и подпевала мальчишеским сопрано, хотя и по-французски, слова собственного сочинения. Сиврейн поцеловала меня в губы. Тело ее в потоках воды казалось пугающе бледным и твердым, точно мрамор.
Высокие, безудержные, но безупречно исполняемые ноты пронзали, парализовывали, приковывали меня к ней. Стоя в прохладной воде, я закрыл глаза и подумал: «Запомни этот миг навсегда. Помни – какие бы муки и страхи ни таились в засаде за дверью». Все это – трепет струн и голоса, сплетающиеся друг с другом, точно гибкие виноградные лозы, вздымающиеся к высотам, кои не в силах постичь логичный и исполненный страха разум, а потом медленно понижающиеся вновь в единой гармонии.
Я посмотрел на них, на этих поющих мальчиков, через сверкающие струи воды. Круглые лица, короткие светлые кудри. Мальчики чуточку покачивались в такт музыке. Сейчас они видели только ее, музыку – не нас, не это место, не это время.
Каково это – быть певцом во Крови, музыкантом, одержимым одним делом, одной страстью, что несет тебя через века? Значит ли это – всегда быть счастливым, как, судя по виду, счастливы эти юные создания?
Позже, облачившись в чистую одежду, предоставленную хозяйкой дома, я вступил в длинный, тонущий в тенях чертог, где сидели Гремт и Рэймонд Галлант. Вместе с ними был и незнакомый мне вампир – судя по всему, не уступающий древностью Сиврейн. И другие призраки, столь же искусно воплотившиеся в физические тела, как и Гремт с Рэймондом.
Зрелище это повергло меня в восторг, но к восторгу примешивалась и усталость. Упоительная усталость.
Я замер у порога. Один из призраков поднялся мне навстречу и жестом предложил немного подождать.
Призрак двинулся ко мне, и я попятился обратно в коридор – не столько из страха, сколько из переполнявшей меня неопределенности. Я знал свое место по отношению к любому смертному на планете – знал, чего можно ждать от встречи с любым вампиром. Но даже отдаленно не представлял себе, с чем сталкиваюсь, стоя лицом к лицу с призраком, создавшим себе материальное тело.
Он стоял предо мной и улыбался. Свет, льющийся из неярко освещенной залы, играл на его лице – весьма примечательном самом по себе. Гладкий лоб, греческие черты, длинные пепельно-светлые волосы.
Он был облачен в длинную черную рясу простого покроя – самую настоящую одежду, из настоящего шелка. Однако кожа у него была неестественного происхождение, о нет, и внутренние органы тоже – чудесно воспроизведенные, но не настоящие. И кто знал, что за душа взирала на меня сквозь добродушные и дружелюбные глаза?
Я снова вдруг остро ощутил, что эти духи и призраки, облаченные в сотворенные ими же самими тела, по сути, совершенно такие же, как мы. Души, облеченные в плоть – как и мы.
– Я долго ждал, когда смогу попросить у тебя прощения за все, что сделал с тобой, – промолвил он по-французски. – Я неизменно надеялся и молился, что в конце концов ты будешь рад, рад тому, что до сих пор живешь и дышишь, как бы тяжко тебе ни пришлось на Пути Дьявола.
Я промолчал, лихорадочно стараясь сообразить, что это все может значить. К тому же меня крайне изумляло, что призрак способен говорить так отчетливо и таким глубоким, совершенно человеческим голосом. Казалось, этот голос и впрямь исходит от его связок. Превосходная иллюзия!
Стоя лицом к лицу со мной, он улыбнулся, а потом взял обе мои руки в свои.
