Наглая жирная чайка, пролетавшая над шатром султана, испуганно шарахнулась в сторону, пометив кого-то из суетящихся внизу двуногих тяжёлой едкой каплей, но любопытство взяло верх над осторожностью, и птица принялась нарезать круги, стараясь внимательно рассмотреть происходящее. Её не мешали крики и беготня, но сквозь толстую ткань шатра вообще ничего не видно…
— Разожмите Величайшему зубы.
Нет, не разглядеть. Зато паруса, во множестве появившиеся с полуночной стороны, обещают много вкусного. Очень много парусов и очень много вкусного.
— Придержите Величайшему голову, почтеннейший Ибрагим-оглу.
Паруса всё ближе, и на светло-серых налитых ветром полотнищах видны рисунки — огромные пшеничные колосья. Даже глупой чайке становится понятно, почему вдруг у султана случилась истерика с испусканием пены изо рта и корчами. Начинается ежегодная Царьградская хлебная ярмарка, на которую съезжаются купцы с половины Европы, из Леванта и Магриба.
Как прикажете вести осаду города, если на время ярмарки действует запрет на войну, и турецким войскам предписывается отойти от Царьграда на расстояние в пятьсот русских вёрст? В первый раз попробовали проигнорировать требование, а наутро нашли султана Махмуда без головы. Её, кстати, так потом и не нашли.
На следующий год новый султан замешкался с отводом осадной армии, и в ту же ночь на него с неба упала бочка с греческим огнём. Величайший Селим, катающийся сейчас по коврам, третий по счёту от начала действия ярмарочных перемирий.
Зерно везут с далёкого севера, из двух империй, заявивших о создании непонятного Скифского Союза Степи и России. Поговаривают, будто у них там бескрайние пшеничные поля от горизонта до горизонта и далеко за ними, дающие неслыханный урожай сам-тридцать.
Врут, наверное, ибо не бывает таких урожаев. Но где-то же они берут бесчисленное количество зерна?
Но больше всего выводит из себя неопределённость. Ещё прошлый султан отправлял послов к русскому государю-кесарю и татарскому императору, объявившему себя покровителем правоверных, с просьбой пояснить границы их притязаний, но посланцам в приёме отказано. С тех пор нет ни мира, ни войны, но грабят при каждом удобном случае. Но и не мешают осаждать Константинополь в промежутках между хлебными ярмарками. Заодно поставляют оружие и продовольствие ромейскому императору Константину, лишая благородных османов будущей добычи.
Город готовился к хлебному миру задолго до его начала. Всё же соберутся уважаемые люди из половины обитаемого мира, ценящие безопасность, уют, вкусную еду и хорошее вино. У тех же турок с противоположного берега Босфора закупаются тучные стада и бесчисленные отары, везу бочки с уцелевших виноградников… Ходят слухи про ушлого винодела, объявившего своё поместье находящимся под покровительством могущественного князя Самарии, и третий год подряд отгоняющего отряды захватчиков одним только его именем. Большие деньги на том зарабатывает умный человек, и не забывает отсылать определённую часть далеко на север, по известному ему адресу.
Кстати, не он ли сейчас заходит в таверну почтенного Георгия, спрыгнув с запряжённой волами повозки с бочками? Вроде бы он, а кто ещё в Константинополе может позволить себе пуговицы из нержавеющей стали, ценящейся дороже золота.
Гость прошёл в таверну, с тяжёлым вздохом опустился за стол, убедился в отсутствии лишних ушей, и спросил:
— Скажи, Георгий, мне долго ещё изображать из себя богатого помещика?
— Так ты и есть богатый помещик!
— Я в том смысле, что государю-кесарю пора бы уже прибрать Константинополь к рукам.
— А зачем ему это делать, Лукьян Демидович? Пока турки и ромеи успешно режут друг друга, а в случае захвата города ему придётся воевать с османами самому. А когда тогда зарабатывать деньги? И ещё получит миллион требующих хлеба и зрелищ голодных бездельников.
— Откуда миллион? — удивился винодел. — В городе сейчас всего тысяч двести жителей.
— А понабегут. Как тараканы полезут из всех щелей, или я не знаю этих воняющих скумбрией и чесноком греков.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
— То есть, замены пока не ждать?
— А ты заскучал без дела? Так развлекись как-нибудь.
— Да уж развлекался, — Лукьян Демидович разгладил пышную бороду. — Уж и с татарами в набег ходили на магрибских пиратов, и Тулузское графство чуток пограбили, в Египте немного пошалили, а всё не то. Хочется мне, Георгий Иванович, по лесу походить, грибов лукошко собрать, ушицы из свежих окуньков да ершей похлебать… Соскучился я, а не заскучал.
— Терпи.
— Да терплю, но веришь нет ли, порой так невмоготу становится.
— Чего же не поверить-то? У самого такое бывает.
— А чем спасаешься?
— Да тем же, что и все. Есть у меня мёд ставленный сорокалетний, очень уж он в нашем деле помогает. Будешь?
— Странные ты вопросы задаёшь, Георгий Иванович. Кто же от такого мёда откажется?
Пролог 2
Почтенный купец из Тегерана хаджи Шервиз ехал и удивлялся. Не так он себе представлял самую окраину монгольского улуса, почему-то объявившую себя империей и единственной наследницей Темучжина. Прямая как стрела, посыпанная мелким щебнем и плотно утрамбованная насыпь дороги уходила за горизонт, разрезая бывшую бесплодную степь на две части, а по обе стороны от неё были поля, поля и поля, поделенные между собой рядами белоствольных деревьев. Берёзы, кажется?
Поля, конечно же, сжаты, но время от времени попадаются бахчи с огромными полосатыми арбузами и длинными жёлтыми дынями, чья кожица напоминает кожу на лице старой девушки. В Персии растут арбузы с дынями, но никогда не бывают настолько огромными. Иногда встречались залитые водой и превращённые в озёра овраги, по поверхности которых сновали лодки.
Нанятый в татарском Хаджи-Тархане переводчик и проводник охотно пояснил в ответ на вопросительный взгляд купца:
— Рыбу выбирают. Толстолобика, белого амура и карпа. Рыба жирная настолько, что сама во рту тает, а вкусная такая, что ешь её, и ещё хочется.
— В первый раз слышу про таких рыб.
— Так они здесь и не водились, потом привезли в подарок от князя Самарского.
— Продают рыбу?
— Да где там, самим едва хватает. Кто хорошо работает, тот должен хорошо питаться.
Почтенный хаджи Шервиз вспомнил свои поля в Персии и рабов на них, и не согласился со спорным утверждением переводчика. Но вслух этого не сказал. Вдруг он и в самом деле никогда не видел хорошо работающих людей.
— А где же ты пробовал рыбу, если её не продают?
— В придорожных трактирах готовят для проезжающих. Но следующий трактир уже на землях благородного Шевкета Есугеевича, так что нам нет резона останавливаться.
Вот оно как! А ещё десять лет назад был просто Шевкетом, сотником татарского хана, отбившим персидского купца у разбойников где-то в кайсацких степях. Но с тех пор многое изменилось и много воды утекло, и вот он уже благородный Шевкет Есугеевич, и ходят упорные слухи, что один из самых крупных производителей пшеницы, и что урожаем с его полей можно прокормить весь Тегеран месяца три, а то и все четыре. Собственно, за пшеницей хаджи Шервиз и приехал — с Царьградской хлебной ярмарки её везти далеко и опасно, а отсюда можно по реке и потом по морю. Много дешевле и быстрее.
Лишь бы узнал старого знакомца!
Шевкет персидского купца узнал. Да и трудно забыть человека, отдарившегося за своё спасение перстнем с огромным лалом, даже сейчас сияющем на среднем пальце правой руки. И даже имя вспомнил.
— Почтенный Шервиз, я так рад тебя видеть в добром здравии! Словно время не властно над тобой!
— С твоего позволения — хаджи Шервиз, благородный Шевкет Есугеевич.
— Ты совершил хадж! — изумился татарин. — Завидую, очень завидую… А я всё никак не сподобился, то служба времени не оставляет, то дела навалятся. Но князь Самарский обещал, что когда мы вышвырнем арабов из Египта, то прокопаем канал, и можно будет сесть на корабль в Хаджи-Тархане или Касимове, и спуститься на берег уже в Аравии.
