Дориана, а мой экипаж мертв.
— Мне жаль, — запинаясь, бормочет Дориан приглушенным голосом. Он зарылся лицом в мои волосы. Его дыхание горячит мне ухо. — Я ничего не мог сделать.
Словно загоревшийся бледный свет, мысль прорезает туман: он расстроен. Грустит обо мне. Пытается утешить этого мягкого человека, который забрел в его уголок космоса. Но что-то в его голосе выдает его — он не хотел говорить то, что только что сказал. Или, возможно, думал, что я не услышу.
Он чувствует мою нерешительность, этот момент ясности, и его тело напрягается.
Наконец подняв глаза, чтобы встретиться с ним взглядом, я снова поражаюсь черноте его глаз, их глубине и размаху. Словно я смотрю в экран и в саму вселенную, усеянную далекими звездами, ни одна из которых не может осветить этот мрак. Я одновременно и дрейфую, и загнана в ловушку, как кролик лисой. А он и есть эта лиса, скрытая в сумерках.
— Я знаю, — бормочу я; мой голос густой от слез. — Конечно, ты ничего не мог сделать.
Он отводит взгляд, затем снова смотрит на меня, и сила его взора ослабевает. Я свободна.
Я делаю глубокий вдох, и с притоком кислорода в легкие, когда мое лицо больше не уткнуто в Дориана, в ту мягкую часть, где плечо переходит в грудь, дискомфорт закрадывается в мой живот.
Не человек. Он не человек.
Он ждет, словно проверяя, сбегу ли я, или останусь и позволю ему продолжать обнимать меня.
Я должна его бояться.
Но я реагирую на него, как на странный, неземной наркотик. Я хочу узнать каждый дюйм Дориана. Каким-то образом он стал островом в штормовом море моего одиночества и горя.
— Кто ты? — спрашиваю я и понимаю, что вцепилась в его рубашку побелевшими пальцами, удерживая его в заложниках. Желая, чтобы он ответил, словно всё, что он скажет, прольет свет на этот кошмарный корабль, на мою сломанную антенну связи, на поврежденный топливный бак. На мой мертвый экипаж.
Терпеливо, почти с грустью, он улыбается мне сверху вниз; его лунно-бледное лицо элегантно обрамлено мягкими, черными как смоль волосами. Ничто из этого не реально. Картина, прекрасный фасад существа не с Земли.
— Последний из своего рода.
Уклонение.
— Но что у тебя за род?
Он цепляет меня пальцем за подбородок, приподнимая к себе, как подношение; наши взгляды встречаются. В моей груди и сердце громко шумит кровь, словно мой пульс бьется повсюду, угрожая утопить нас в красном, красном, красном. Его голос — чуть громче шепота.
— Я тот, кем ты хочешь меня видеть, Ами.
Дрожь, пробежавшая по спине, — это унижение, резкая боль между ног — предательство. Я только что упокоила своих друзей, оставила их трупы нетронутыми течением времени, застегнутыми и надежно спрятанными в стазис-капсулах, словно забальзамированных королей древней Земли. Мое горячее лицо залито слезами. Сердце болит и болит.
И мне страшно, — говорю я себе. Должно быть. Так и есть.
— Ты в безопасности, — произносит Дориан, словно мои мечущиеся мысли ясны ему как день.
— Но что ты за… за существо, — выдавливаю я; его палец всё еще у меня под подбородком, настолько реальный, что мне кажется, я чувствую завитки его отпечатков, слабое биение крови под его кожей.
Уголок его рта приподнимается, и эта улыбка настолько обезоруживающая, настолько не инопланетная, что я перед ней беспомощна. Мое тело чуть-чуть выгибается к нему. Мне приходит в голову, что я должна была задать этот вопрос в ту же минуту, как прибыла на его корабль. Что я должна была делать подробные записи с того момента, как сошла с Пионера, изучая его язык, его физиологию, его повадки. Я ученый, а Дориан — это миссия. Но я так устала. Так потрясена. Так растеряна. Словно надо мной нависло облако, скрывающее реальность за вязкой дымкой.
А теперь он здесь, вызывая совершенно неправильные эмоции. Неправильные телесные реакции.
Собрав, кажется, нечеловеческое количество душевных сил, я делаю шаг от него. Один шаг, но этого достаточно, чтобы разлучить нас, чтобы он опустил руки, чтобы его жар перестал обволакивать меня, словно я — масло, а он — пламя.
Он моргает — кажется, на мгновение удивившись, — а затем выражение его лица искажается, брови сдвигаются в раскаянии, губы кривятся.
— Тебе нужно больше спать, — говорит он, отступая на один поспешный шаг назад. Пропасть между нами кажется невыносимой. — Я вижу по твоим глазам: они затуманены усталостью. Ты скорбишь.
Я в порядке, — хочется мне солгать. Вернись, — хочется взмолиться, хотя это я отодвинулась, я создала эту пропасть между нами. Но он прав. Я лишена сна, убита горем. Всё, что я съела за неизвестно какое время — один питательный батончик. Я во всех смыслах облажалась.
И он инопланетянин. Я прижимаю основание ладони к глазу, наслаждаясь тупо болезненной вспышкой света и цвета.
— Я отведу тебя в твою комнату, — говорит Дориан, протягивая руку.
Я хочу взять ее, но вдруг пугаюсь, что если сделаю это, то больше никогда не захочу отпускать. Вместо этого я киваю, пряча руки в карманы комбинезона. Он наклоняется, чтобы поднять сциндапсус, держа его так, словно это бесценный артефакт, а он — его хранитель.
Я бреду за Дорианом и сциндапсусом обратно по пустым коридорам и пытаюсь думать о вещах, которые я знаю: узловатое дерево за окном моей детской, на которое мне не разрешали забираться, хотя летом его ветви были такими густыми и тенистыми. Неровные зубы Лили, когда она улыбалась: один передний зуб чуть-чуть наступал на другой — улыбка, которую она ненавидела, хотя она и делала ее лицо мягче. Лежать на пляже в мокром купальнике, песок между пальцами ног и прилипший к коже. Треск почерневшего фитиля свечи, густой и ароматный дым, клубящийся вверх дождливым октябрьским вечером. Свежий кофе по утрам, настолько горячий, что почти обжигает. Облегчение от первой ночи в моей собственной квартире, в тот месяц, когда мне исполнилось восемнадцать: абсолютно без гроша, но наконец-то свободная.
К тому времени, как мы возвращаемся в мою комнату, мой разум уже находится совершенно в другом месте. В своей голове я снова дома, и никто не умер, и я близка к счастью настолько, насколько это вообще было возможно для меня на Земле.
Глава 7
Мне снится, что я падаю. Пионер становится все меньше, пока я кувыркаюсь в пространстве, а мой трос тянется позади. Ее корпус подмигивает в свете звезд, пока не превращается в крошечную точку света, а затем и вовсе исчезает. Я падаю и падаю, хотя
