должен был забывать.
Я смотрю на него.
Горло сжимается так, что я не могу ничего сказать. Просто делаю шаг вперёд и обнимаю его — неловко.
Он обнимает в ответ.
Вечер длится долго.
Мы сидим за столом. Звёзды над головой становятся ярче по мере того, как темнеет небо. Рейвен держит мою руку всё время.
Пять лет — это много и мало одновременно.
Я думаю об этом утром, стоя у окна нашего дома и глядя на то, как Рейвен внизу в саду пытается одновременно удержать на руках Лиру — нашу младшую, которой нет ещё и года — и не дать близнецам Кайлу и Сену залезть на дерево, которое мы оба негласно считаем запретным после того, как Кайл свалился с него в прошлом месяце и напугал весь дом.
Рейвен держит Лиру одной рукой, второй поймал Сена за шиворот и что-то говорит им обоим с таким выражением, с которым раньше разговаривал с задержанными.
Близнецы смотрят на него с абсолютным уважением и немедленно лезут на дерево с другой стороны.
Я прижимаю ладонь к губам, чтобы не засмеяться слишком громко.
Рейвен смотрит вверх — прямо на меня, как будто чувствует — и качает головой. Лира на его руках тянется куда-то в воздух пухлыми пальцами и лопочет что-то на своём, пока понятном только ей языке. Её радужки уже светятся — слабо, едва заметно, но светятся, и это каждый раз останавливает моё сердце на секунду.
Наши дети.
Я до сих пор не привыкла к тому, что это можно сказать.
— О чём думаешь? — вечером спрашивает Рейвен.
Я оглядываюсь на него. На Лиру, которая наконец уснула, по-прежнему сжимая его воротник. На Кайла и Сена, которые куда-то исчезли — это всегда означает либо что они нашли что-то интересное, либо что-то запрещённое, обычно и то и другое одновременно.
— О том, что пять лет — это много, — говорю я. — И мало.
Рейвен смотрит на меня с тем выражением, которое я помню с самого начала — спокойным, прямым, без лишнего. Только теперь в нём есть что-то, чего не было тогда.
Покой.
— Ты счастлива? — спрашивает он.
Я думаю об ателье, которое теперь занимает три этажа и в котором работают двадцать два человека. О последней коллекции, которую купили галереи на четырёх планетах. О Мире, которая летает на Аквилону уже второй раз в этом году и каждый раз присылает фотографии закатов с подписьюты была права. О Тайроне, который через два месяца примет империю отца в свои руки, сделает то, к чему шёл всю жизнь, и справится — я в этом не сомневаюсь ни на секунду. Об отце, который наконец решился отойти от дел и кажется нашёл покой.
О навигационном жетоне на моём запястье — он там всегда, я не снимаю его никогда.
О троих детях, двое из которых сейчас наверняка делают что-то, за что мне потом краснеть.
О Рейвене, который смотрит на меня вот так.
— Да, — говорю я просто.
Он берёт мою руку.
Лира сонно вздыхает у него на плече.
Небо над нами — тёмно-синее, и первые звёзды уже появляются.
Я смотрю вверх и думаю, что однажды — давно, в техническом коридоре под ангаром, в холодном синеватом свете — я не знала, что такое бывает.
Что можно держать чью-то руку и чувствовать себя дома.
Оказалось — бывает.
Оказалось — со мной.
Конец
