матери.
Чёрт!
— Ха! — победно оскалился палач и вновь прижал к себе Хусни.
— Отпусти её, — произнёс я, и голос мой звучал ровно, хотя я готов был стереть ублюдка в порошок. — И я дам тебе умереть быстро.
— Ты кто вообще такой, чтобы мне угрожать? Знаешь, сколько я таких уложил? Ваш Майк тоже хорохорился, а теперь…
Я не сразу понял, о чём он говорит. С момента, как мы пошли в атаку, я не отслеживал никого из людей Майка. Едва успевал следить за своими.
Палач, не отрывая от меня взгляда, указал куда-то вбок свободной рукой, второй он по-прежнему прижимал мачете к горлу Хусни.
Я скосил взгляд, готовясь увидеть неприятное.
Тело Майка лежало поодаль. Навзничь. Руки безвольно вытянулись вдоль боков ладонями кверху. А в метре от тела, словно выброшенный мусор, валялась голова. Застывший взгляд с осуждением взирал куда-то вдаль.
Рядом с Майком распласталась светловолосая девушка с перерезанным горлом. Голову с телом соединял лишь лоскут кожи, позвоночник был переблен.
— Это же будет со всеми вами… — начал палач.
Но договорить он не успел.
Хусни вдруг ожила. Её пустой взгляд сфокусировался, рука дёрнулась и вцепилась в лицо палача.
— ЧТО? — заорал он, пытаясь высвободиться.
Но было поздно.
Голова палача затряслась, глаза закатились, и он рухнул на землю, забившись в конвульсиях. Изо рта пошла пена. Мачете выпало из ослабевших пальцев. Потом конвульсии усилились до невозможности. Я услышал хруст выворачивающихся суставов и треск ломающихся позвонков. Тело палача само себя корёжило. Как такое возможно, я не представлял.
Хусни стояла над ним и смотрела.
— Мама… — закричала Таха откуда-то издалека.
Я перевёл взгляд, едва сумев оторваться от созерцания самопроизвольно ломающейся шеи палача.
Таха вырвалась из рук Оли и бежала к нам.
Хусни повернулась на голос. На её лице отразилось что-то… непонятное. Узнавание? Боль? А потом она улыбнулась.
— Таха… — голос у Хусни был хриплым, будто она не говорила годами. — Доченька…
И вдруг глаза её закатились, она рухнула без сознания.
— Мама! — Таха бросилась к ней, прижимаясь к безвольному телу.
Бой быстро затихал. Люди Амира, лишившись командира, пытались сбежать, но Кан методично выцеливал каждого, кто оказывался в зоне поражения. Дариан добивал раненых. Оля помогала освобождать пленников.
Я оглядел поле боя. Десятки трупов. Горящие палатки. Вокруг всё в дыму. Запах горелой ткани, крови, палёного мяса и пороха.
Петрович сидел у колеса вездехода, пытаясь отвязаться самостоятельно.
Я подошёл к нему и помог.
Сзади послышался шум. Я быстро обернулся.
Таха сидела на земле, обнимая мать, которая так и оставалась без сознания. Рядом с ней стоял Кан и внимательно разглядывал Хусни.
— Что с ней? — спросил я.
— Сложно сказать, — гном почесал затылок. — Похоже, Амир её жёстко контролировал. А может, она сама себя контролировала. Поди разбери… Но когда этот… — он кивнул на труп палача, — пригрозил её убить, сработал инстинкт самосохранения. Мозги включились, контроль слетел. Она сейчас в отключке, но, возможно, когда очнётся… — он развёл руками. — Хрен его знает, что будет. Менталисты — это всегда лотерея.
— Она менталист?
— А кто ещё? Ты же видел!
Кан принялся кривляться, демонстрируя звуками, как выворачиваются суставы и хрустят кости.
Да уж. Ненавижу менталистов!
— Она очнётся, — твёрдо сказала Таха, не поднимая головы. — И всё вспомнит. И всё расскажет. Всё, что было. Я верю.
Я хотел что-то ответить, но тут моё внимание привлекло движение на холме.
Там, откуда мы только что спустились, появилась фигура. Одна. Высокая, мужская, в камуфляже.
— Шпион! — заорал Дариан.
Похоже, тоже заметил. На зачем орать⁈
Звук спущенной тетивы раздался совсем рядом. Фигура на холме дёрнулась, но не упала. Из плеча торчал короткий болт. Миг, и фигура, взмахнув рукой, исчезла.
— Сука! — выругалась Оля.
Стреляла она, но, видимо, целилась в другое место.
Рывок я применил на автомате и через пару мгновений оказался на том месте, где только что стоял шпион.
Ничего.
Капли крови на земле, но через два шага исчезли и они.
Обнаружение жизни ничего не дало. Теперь я видел людей в лагере, но ни скрывшегося от нас ублюдка. Вот кто владел «гасилкой». А заодно и невидимостью.
— Чёрт! — выругался я вслух, развернулся и пошёл обратно к своим.
Я стоял посреди выжженного лагеря, сжимая и разжимая кулаки, и смотрел на трупы. На обезглавленного Майка. На Таху, обнимающую мать, которая может никогда не прийти в себя. На Петровича, так и сидящего у колеса, а совсем недавно привязанного к нему как собака. На бродящих, словно потерянные, людей. Их осталось меньше двух десятков. И сейчас у них не было лидера. Это я видел точно. Что будет с ним?
А в груди росло что-то тяжёлое, холодное, незнакомое.
— Матвей? — Оля подошла и тронула меня за руку. — Что будем делать?
Я посмотрел на неё. На всех них. На свою команду.
— Готовиться, — ответил я. — Амир узнает, что здесь произошло, и захочет войны. И он её получит.
Я перевёл взгляд на догорающие палатки бывшей коммуны. Над ними поднимался белёсый дым, такой же, как тот, что мы увидели утром.
Только теперь я знал точно: это был не просто дым.
Это сгорала надежда.
И за это кто-то ответит.
Ночь опустилась на лагерь быстро, как это бывает в саванне. Мы сидели у костра — все, кто выжил в этой бойне. Люди молчали, глядя в огонь. Петрович лежал на импровизированных носилках, которые соорудил Дариан. Таха не отходила от матери.
Хусни так и не пришла в себя.
Я смотрел на беззвёздное небо. Голубоватое свечение совсем лишило нас возможности видеть крохотные далёкие светила. Вспомнил светящийся тор в небе убитого осколка. Это нас ждёт?
Я думал.
О том, что мир никогда не будет прежним. О том, что надежда — это роскошь, которую мы не можем себе позволить. О том, что справедливость в этом новом мире куётся только силой и кровью. Как бы я ни хотел другого, пора было признавать факт.
— Матвей, — тихо позвала Оля, присаживаясь рядом. — Ты как?
— Нормально, — ответил я, не отрывая взгляда от неба.
— Врёшь.
Я повернулся к ней. В свете костра её лицо казалось очень усталым, очень серьёзным.
— Я не вру. Я просто… думаю.
— О чём?
Я помолчал,
