высокая точка. Незыблемый фаллический символ. Куда же без него… Амир там живёт. Или работает. Когда я там был, видел. С башни весь город рассмотреть можно. И подступы к нему тоже.
— Сколько людей?
— В городе — тысячи три-четыре. Может, больше. В армии — около двух тысяч. Может, меньше. Я не считал, но отряды, что тренировались на плацу, были большие. Прокачанные. С оружием.
— А где он сам? В башне?
— Днём — да. Ночью не знаю, не подсматривал. Наверняка у него есть комнаты поудобней. — Кан сказал это и покосился на Хусни, лежащую в сторонке под присмотром Тахи. — Кто знает. Но если нападать — лучше ночью. Или на рассвете, когда смена караула.
Я кивнул, переваривая информацию.
— Кан, а что насчёт… союзников? У него есть враги?
— Враги? — гном хмыкнул. — У Амира все враги. Он ни с кем не делится. Хасан, я слышал это имя. Отец нашей девчонки, как я понимаю. Вроде бы он там воду мутит, но как до него добраться не представляю. Может, Таха что-то знает. Но… я не в курсе. Да и вообще, жив ли он ещё?
— Ясно. Значит, рассчитывать можем только на себя.
— Похоже на то.
Мы помолчали. Вдалеке за холмами, собирались тучи — редкие для этого времени года, но плотные, тяжёлые.
— К дождю, — сказал Кан.
— К дождю, — согласился я.
К вечеру, когда жара спала, мы двинулись дальше.
Дорога пошла под уклон, саванна стала реже, чаще попадались обожжённые солнцем скальные выходы. Где-то там, за горизонтом, должен был быть Буале. Город, где засел Амир.
Я сидел на платформе, глядя вперёд, и чувствовал, как напряжение растёт с каждым километром.
— Матвей! — крик Оли заставил меня вздрогнуть.
— Что там?
— Смотри!
Я поднял голову.
Далеко впереди, на тёмном небе, горело зарево, отражаясь в низко нависших тучах. Не пожарное, не рассветное — ровное, тяжёлое, багровое. Словно кто-то разжёг тысячи костров.
— Сколько до него?
— Километров пять. Может, шесть, — неуверенно ответила Оля.
Я посмотрел на зарево. Пять километров. Армия в две тысячи человек. Стены, ворота, башня.
— Не будем подходить ближе, — сказал я. — Переночуем здесь.
— А разведка? — спросил Петрович.
— Будет. Ночью.
Мы разбили лагерь в ложбине между двумя холмами — отсюда зарево не было видно, но чувствовалось тяжёлая, давящая близость города. В чём она выражалась, сказать было трудно, но ощущал я её однозначно. Что-то в воздухе.
Костёр разожгли совсем крохотный, чтобы не привлекать внимания, да ещё прикрыли его навесом, который временно сняли с вездехода. Слабый ветерок выдувал дым, так что рядом с костром даже можно было сидеть, не кашляя.
Все уже ложились спать, когда я достал дрон.
Кан приподнялся на локте, вопросительно взглянул на меня.
— Разведка. Хочу понять, что нас ждёт.
Гном кивнул, откинулся на подстилку, но глаз не закрыл.
— Осторожней там, мало ли.
Я запустил дрон. Картинка пришла мутная, нечёткая — сказывалось расстояние и темнота. Но чем ближе подлетал коптер, тем яснее я видел.
И тем тяжелее становилось на душе.
Кан не врал. У Амира была армия.
Палатки. Рядами, как на военном полигоне. Десятки, сотни палаток. Между ними — костры, факелы, фигуры людей в форме. Сотни фигур. Нет — тысячи.
Я прикинул — не меньше двух тысяч бойцов. Может, больше.
— Ну как? — голос Кана раздался рядом.
— Ты был прав, — сказал я. — Армия. Большая армия.
— Передумал идти туда? — спросил Кан, и в голосе его не было ехидства. — Может, обойдём? Другие осколки, другие пути.
Я молчал, глядя на картинку с дрона. На палатки. На костры. На тысячи людей, готовых убивать по приказу одного человека.
— Нет, — сказал я. — Не передумал.
— И как ты собрался с ними воевать? Шестеро против двух тысяч?
— Не в лоб, — ответил я. — Если подойти грамотно… Проредить до того, как они поймут, что происходит. Ударить там, где не ждут. У нас есть пушка. У нас есть ты, Дар, я. У нас есть Таха и Оля. Мы не шестеро одиночек. Мы — отряд.
Кан посмотрел на меня долгим взглядом.
— Ты уверен?
— Утром соберу всех. Будет военный совет. И каждый выскажется. Я готов выслушать каждого.
Кан кивнул и хмыкнул.
— Пойду готовить свою речь. Вдруг тебя проймёт здравый смысл.
Гном хлопнул меня по плечу и поплёлся к месту, где приготовил лежанку для ночёвки.
Я уже собирался ему что-то ответить, когда тишину ночи разорвал стон.
Тихий, мучительный. С той стороны, где спали Таха, медоед и Хусни.
— Мама? — голос Тахи был испуганным.
Я бросился туда.
Хусни металась.
Она лежала на носилках, привязанная ремнями, но тело её выгибалось, пальцы скребли по ткани, губы шевелились, выплёвывая обрывки фраз, которые я не мог разобрать. Лоб был горячим — я коснулся, и руку буквально обдало жаром.
— Таха, что с ней?
— Не знаю! — Девочка сидела рядом, её ладони светились, но она не знала, на что направлять дар. — Обычную температуру я бы сбила. Но она… она словно горит изнутри огнём!
К этому моменту подтянулись все. Дариан, Петрович, Оля. Кан стоял чуть поодаль, глядя на Хусни с беспокойством, которого я у него раньше не замечал.
— Одержимость, — негромко сказал Дариан.
Я обернулся к нему.
— Что?
— В моём роду такое называли одержимостью демонами. Когда человек говорит, но не своим голосом. Когда его тело не слушается, когда он горит, но температуру сбить невозможно. Всё, как сейчас.
— Я не верю в демонов, — отрезал я. — Это просто сильная температура. Последствия ментального контроля или системной мутации.
Дариан подошёл ближе, глядя на мечущуюся Хусни.
— Старейшины лечили такое листьями каты, — сказал он. — Только не жевали, не заваривали… они растирали их и давали больному. Говорили, что ката выгоняет демонов.
— Ката? — я нахмурился. — Та самая ката, от которой люди сходят с ума?
— Та самая, — Дариан пожал плечами. — Но старейшины говорили, что для лечения нужно совсем немного. И что это помогает.
— Нет, — отрезал я. — Это бред какой-то. Бабкины сказки.
Я запнулся. Таха смотрела на меня с такой надеждой, что слова застряли в горле.
— У меня есть
