Едва мы выехали из-под защитного покрова деревьев, как на нас опять со всей силой обрушился дождь. На дороге ожидала карета, с конских грив и опущенного капюшона возницы лилась вода. Для быков, тащивших крытую повозку вслед за каретой, ноша полегчала без тяжелого деревянного ящика, на который меня обменял иеромонах.
Вместо того чтобы вернуть меня к дверце экипажа, Знахарь направил лошадь к задней части крытой повозки.
– Кочо, – окликнул он. – Вот тебе компаньон.
Никакого ответа, лишь тяжелая барабанная дробь ливня. Если продержаться под этим дождем подольше, он, наверное, прорежет в моей плоти овраги, словно точащие камень реки.
– Кочо.
Повозка качнулась, полотняная завеса раздвинулась. Показалось лицо старика, вроде бы кисианца, его кожа напоминала старый башмак.
– Хозяин?
Знахарь снова ухватил меня за рубаху и поднял с седла. Мне хотелось пнуть его, крикнуть, показать, что я ему не ребенок и не собака. Но прежде чем я успела придумать что-нибудь умное, он уже меня кинул, втолкнув в провал между шторками, и я вскрикнула, шлепнувшись на дощатый пол. Деревянный конец стрелы обломился, острие еще глубже вонзилось в ногу. Свет и тени слились, и я судорожно втянула воздух.
Телега со скрежетом покатилась вперед, шелест бумаги перемешался со стуком дождя.
– Вот проклятый дождь, – проворчал старик. – А теперь еще ты, натащила воды и крови.
– Я не собиралась сюда все это тащить, – огрызнулась я, когда боль притихла настолько, что я смогла говорить. – Отпусти меня, и я уйду. Заберу с собой и лужи воды, и кровь.
– Я тебя не держу.
Я приподнялась на локтях. Он сидел за маленьким столиком с той стороны, где возница. Перед ним громоздилась куча бумаг. Сверху на крюке качался фонарь, прицепленный к каркасу повозки. И ничто – совершенно ничто – не стояло между мной и свободой. Когда телега кренилась, шторки раскачивались, позволяя мельком видеть в бледном свете луны остающуюся позади дорогу.
– У тебя здесь тоже припрятан лук?
– Нет, – сказал старик. – Никогда особенно не умел обращаться с такими штуками.
Он перекладывал свои свитки и бумаги подальше от меня и от моих луж и не поднимал взгляд.
– Тогда что ты будешь делать, если я попробую убежать? – спросила я. – Просто звать того богочеловека?
– Я бы мог, но мне незачем себя утруждать. Он и так тебя слышит. Проклятье, куда же я положил Боэзия?
– Слышит? Сквозь такой дождь?
– Ты сама попробуй, если не веришь.
Я надолго засмотрелась на льющийся дождь через щель между шторками. Разумеется, он меня не услышит, что бы ни говорил старик. Если вывалиться на дорогу и найти канаву, где спрятаться, то мне даже и бежать не придется.
– Слушай, – прервал мои мысли старик. – Собралась бежать, так беги. Нечего раздумывать попусту, только раздражаешь своим шумом.
– Тогда помоги мне сбежать.
– Нет.
– Почему? Я могу прикончить тебя одним пинком.
– Какой ногой? Где стрела или той, что без?
Он закончил складывать свои свитки, взял перо, чистый лист и начал царапать что-то на кисианском. Говорим мы с ними на одном языке, но я не понимала ни единого знака их письменности.
Я опять перевела взгляд на дыру.
«Мы застряли здесь, Касс. Смирись. Может, это и к лучшему».
– Вот, послушай свою подругу, – сказал старик. – Она умнее тебя.
– Что ты сказал?
– Я сказал, что твоя компаньонка умнее тебя. Если б ты ее больше слушала, может, и не валялась бы вся в крови рядом с моими бумагами.
– Что за компаньонка?
Продолжая писать, он свободной рукой постучал по своей голове.
Я напряглась как натянутая тетива лука.
– Откуда ты знаешь?
Старик протянул руку, из короткого рукава выглянуло запястье. В тусклом свете фонаря я увидела красноватый знак – изгибавшаяся змеей линия.
– Ты обжегся чем-то железным?
– Нет, я с этим родился.
– А что это?
– Если не знаешь, тебя ждет сюрприз.
Императрица Хана заставила меня показать запястье там, в Кое, и была удивлена, увидев, что оно чистое. Капитан Энеас тоже.
Старик снова положил руку на колени. Он, как и хозяин, заставлял меня безотчетно чувствовать себя в невыгодном положении, и не только из-за поврежденной ноги. Он знал что-то неизвестное мне, а его скучающий высокомерный тон раздражал так же, как и хозяйский.
– Почему тогда ты торчишь здесь, а не едешь в теплой сухой карете? – спросила я.
– Торчу здесь? – Он впервые оторвал взгляд от бумаг. – Я решил ехать здесь, чтобы не оставаться с тобой. А потом ты вылезла и вся промокла в воде и моче, а здоровье молодой госпожи, разумеется, куда важнее моего. Хозяин не мог допустить, чтобы она вымокла, простыла и умерла, потому-то старому Кочо и приходится иметь дело с тобой. И подумать только, я едва не остался дома. Я уже становлюсь совсем старым, слишком дряхлым, чтобы разбираться с подобными приобретениями, хотя прочие в большинстве не такие грязные сквернословы. И это лишний раз доказывает, что внешнее не всегда соответствует внутреннему.
Он вернулся к своим бумагам, но слова старика меня больно задели, и я в него плюнула. Целила в лицо, но старик вспыхнул гневом, когда слюна шлепнулась на его бумагу. Я осталась вполне довольной. Не сказав ни слова, Кочо взял страницу за угол, поднял и уронил в лужу у моих ног. Дождевая вода поглотила ее, а старик обмакнул перо в чернила и начал новый лист.
«Касс, нам нужны не новые враги, а союзники».
Губы Кочо изогнулись в ухмылке, и он снова постучал рукой по голове.
«Если не можешь быть вежливой, дай мне с ним поговорить. Обещаю, что верну тебе тело, когда закончу. А ты отдохнешь от боли».
«Нет».
Я слишком хорошо помнила, каково это – быть пассажиром в собственной шкуре, и не спешила заново пережить тот опыт. Поэтому, пока Она не начала спорить, требовать или пытаться взять контроль силой, я откашлялась и извлекла из глубин личину, которой уже много недель не пользовалась – Кассандру Мариус, лучшую шлюху Женавы. Проще быть вежливой и почтительной, когда знаешь, что это игра.
– И куда же мы направляемся? – спросила я.
Уголки губ Кочо понимающе дернулись, и мне это не понравилось.
– Домой.
– А где дом? Твой хозяин, похоже, богат.
Кочо громко усмехнулся в ответ.
– И да и нет. Он ни в чем не нуждается, но это не то, что ты подразумеваешь под словом «богатый». А когда живешь в этом мире так долго, как я, понимаешь, насколько никчемны и глупы и почести, и золото. Вместо этого начинаешь мерить богатство мудростью и уважением.
Это звучало как цитата из священной книги, и потому я не стала спорить, просто сказала:
– Значит, дом не шикарный дворец. Только это не ответ на вопрос.
– Не ответ.
– И ты так и не скажешь, куда мы едем?
– Нет. Мы держим это в секрете. Слишком много людей не любят хозяина.
– Представить не могу почему.
Эта колкость пробила брешь в моем наигранном обаянии. Кочо искоса взглянул на меня.
– Он не Знахарь. Люди любят объяснять то, чего не понимают, страшными сказками.
– Он всадил в меня стрелу.
– Он же ее и вытащит. И зашьет тебя так, что даже шрам вряд ли останется – если мой хозяин и разбирается в чем-то, так это в телах. Не трогай стрелу, он все поправит, когда мы остановимся.
– А до тех пор я должна сидеть здесь и истекать кровью?
Кочо вздохнул.
– Не истечешь, если будешь сидеть смирно.
– Кто знает.
– Точно не истечешь.
– А ты разве лекарь?
– Нет. Но хозяину ты нужна, а ему нравится, когда подопытные здоровы. Так что он уже поправил бы все, если б думал, что тебе угрожает кровотечение.
Подопытные. Это мне не понравилось, и мой взгляд опять обратился к щели в задней части повозки.
«Не глупи. Сбежать не получится. И вообще, нам ведь нужен этот человек. Разве мы об этом не договаривались?»
«Нет тут никаких «мы», – огрызнулась я внутри собственной головы, содрогаясь в безмолвной ярости. – Это все твои попытки завладеть моим телом, вот что прежде всего привело нас сюда. И кто знает, что он на самом деле собирается с нами сделать».
