Кофе в турке поднялся, и Степан быстро снял её с огня, разлил по чашкам. Аромат свежемолотых зёрен смешался с запахом жарящихся сырников.
Когда завтрак был готов, они устроились за столиком. Родионов развернул газету, Елена листала журнал. Обыкновенное субботнее утро обыкновенной советской семьи — со стороны и не скажешь, что муж — полковник КГБ, а жена прошла через такое, о чём не рассказывают за завтраком.
— У тебя футболка вся перекрутилась, — вдруг заметила Лена, отложив журнал. — Дай поправлю.
Встала и подошла к мужу, расправляя смятую ткань на воротнике. Степан поднял голову, глядя поверх очков для чтения, которые носил только дома. Старая тренировочная майка, растянутый ворот — удивительно уязвимый вид для офицера КГБ.
— Красивая, — произнёс вполголоса, притягивая жену за талию. — До сих пор не верится, что ты выбрала меня.
Лена фыркнула, вспоминая, как нелепо ухаживал за ней тогда ещё капитан Родионов — с букетами гвоздик зимой, с неловкими комплиментами, с билетами в Большой театр, которые доставал, используя служебное положение. За годы муж стал увереннее в быту, но в глубине души оставался тем же неуклюжим мужчиной, слишком долго прожившим одиноким.
— Не было никого вокруг, — мягко возразила Елена, наклоняясь и целуя его в губы. — Только ты. Всегда был только ты.
Степан прижал её крепче, продлевая поцелуй. Ладонь скользнула под халат, лаская бедро. В первые месяцы их близости Елена порой цепенела от прикосновений — и как бережно, терпеливо Родионов помогал преодолевать этот страх. Теперь вспыхивало только желание — чистое, яркое.
— Сырники остынут, — прошептала она, отстраняясь. — И тебе скоро на службу.
Муж неохотно отпустил жену, возвращаясь к завтраку.
— Вечером продолжим, — пообещал, подмигнув. — Принесу шампанское. Отметим Берлин.
Лена кивнула, снова усаживаясь на своё место. Взгляд упал на стену, где в рамках висели карточки родных. Мать — молодая, красивая, с затаённой грустью во взгляде. Их со Степаном свадебное фото — скромная регистрация в районном ЗАГСе, без белого платья и пышного застолья, только близкие. И дед Никон.
Жизнь продолжалась, несмотря ни на что. И, возможно, Берлин действительно был хорошим шансом начать новую главу.
***
Поздний вечер навис над московской улицей у станции метро «Сокол». Редкие прохожие спешили по домам, закутываясь в пальто и шарфы. Февральский мороз щипал щёки, забирался за шиворот, жалил пальцы сквозь перчатки. Фонари отбрасывали пятна света на утоптанный грязный снег, между которыми зияла темнота.
Из стеклянных дверей метро выходили последние пассажиры: женщина с тяжёлыми сумками, пожилой мужчина с тростью, молодая пара, шепчущаяся о своём. Одинокая фигура в длинном пальто быстро свернула к жилым домам, оставляя на заснеженном тротуаре цепочку ровных следов.
Чуть позже кто-то заметил бы: тень от этой фигуры в свете фонарей тянулась и искажалась, принимая очертания, не свойственные человеку. То замирала, пока человек шагал вперёд, то судорожно догоняла хозяина.
На углу, где фонари не горели уже неделю, мрак сгустился до непроглядности. Здесь тёмный силуэт тени окончательно отделился от человека, перестал повторять его движения и замер у стены. Контур дёргался, колебался, то вырастая, то вытягиваясь в нечто нечеловеческое — с удлинёнными конечностями и заострённой головой.
Прохожий спокойно шёл к дому. Призрачный двойник двигался следом, скользя от подворотни к подворотне, от дерева к забору. В этом скольжении жило древнее, ненасытное терпение охотника, уверенного, что время играет на его стороне.
На пути стояла широкая лужа, не замерзающая от реагентов, рассыпаемых коммунальщиками. Человек обошёл её, а тёмный абрис остановился у края. Вода, чёрная в ночном безмолвии, всколыхнулась, и в глубине проступило лицо — не того человека, а совершенно иное: аристократические черты, высокий лоб, зачёсанные назад волосы с проседью. Лицо Георгия Савельевича Ордынцева. Зрачки пылали алым, тлеющим огнём.
Мгновение — и видение рассеялось. Порыв ветра прошёл по воде, лужу тут же затянуло тонким льдом, запечатав отражение под прозрачной коркой. К утру здесь не останется и следа.
Но преследователь не исчез. Скользнул за угол, догоняя человека. Тот подошёл к подъезду, достал ключи. В окнах горели тёплые огни, за занавесками мелькали силуэты, звучала программа «Время», чьи-то дети засыпали, кто-то мыл посуду.
Тёмный сгусток теней замер у входа. Человек скрылся за дверью — не ведая, что невидимый спутник вошёл вместе с ним. В подъезде вспыхнула лампочка, и чёрный абрис бесшумно пополз вдоль стены — от одного тёмного угла к другому, вверх, от этажа к этажу.
Остановился. За дверью — обычное жилище: обои в цветочек, сервант с хрусталём, ковёр на стене, под ним — диван. Таких мест в Москве — тысячи.
Но именно сюда нечто проникло. Молодой мужчина снял пальто, аккуратно повесил на вешалку, потянулся, разминая спину, подошёл к серванту, достал бутылку коньяка и рюмку. День закончился, можно расслабиться.
Чёрный сгусток теней задрожал. Прозрачной струйкой просочился через щель в двери, влетел внутрь. Ни один звук не выдал его присутствия — лишь воздух стал холоднее. Бесформенный силуэт сошёл со стены и устремился к ничего не подозревающему человеку.
Время ещё не пришло. Но оно настанет — ведь инкуб не умирает навсегда. Кристина знала это. Теперь знала и Москва.
