и тридцати нет. Оба гладко выбриты, аккуратно причесаны и черты лица у всех самые что ни на есть германские. У обоих на лацканах добротных пиджаков — маленькие круглые значки со свастиками.
В этот момент дверь зала резко распахнулась, в зал вошел третий — голубоглазый блондин в черной форме с петлицами СС, и с черепом в кокарде фуражки с высокой тульей. Он небрежно зиганул тем двоим и внимательно посмотрел на меня.
Сомнений больше не оставалось: я в гитлеровской Германии. И я подросток в униформе Гитлерюгенда. А рядом со мной, то есть с Паулем Зильбером, стоят ученые нацисты-оккультисты.
Судя по всему, они только что проводили некий эксперимент, в результате которого в этого Зильбера вселилась личность Павла Сереброва.
Моя личность, черт бы их всех побрал вместе с их опытами!
— Он что-то видел? — громко спросил вошедший. Не дождавшись ответа, обратился ко мне:
— Курсант, ты что-то увидел? Там?
Я отрицательно мотнул головой. Не думаю, что это именно тот результат, на который рассчитывали немцы. Но что отвечать я не знал. И решил, что с такими «хозяевами» стоит вести себя предельно осторожно.
А эсэсовец вдруг схватил меня за грудки правой рукой, а левой начал водить у меня по затылку. Чего это он? Похоже, вообразил себя экстрасенсом. Тоже мне, Кашпировский недоделанный. Никаких чувств его манипуляции во мне не вызвали. Разве что брезгливость.
— Но немного… — протянул я, понимая, что любой наводящий вопрос может меня выдать.
— Что немного? — навострил уши эсэсовец.
— Немного устал, — признался я. — Знаете, как будто тяжесть тащил наверх. Этаж на пятый. Вроде мешка с песком. И так раз пять-шесть. И голова болит, говорить трудно.
Длинная фраза далась не легко. Но я хорошо знал этот язык. Теперь хорошо знал. Думал по-русски, но говорил по-немецки.
Немцы переглянулись.
— Это понятно, — осторожно произнес главный. — Но ничего, скоро отдохнешь. А сейчас все-таки расскажи нам, что ты испытал и увидел. В подробностях. Постарайся ничего не забыть.
— Да тут и забывать-то нечего, — я пожал плечами. — Как будто очутился в таких сумерках, что ли… Темно-серый туман. И чувство легкости. Вроде бы лечу. А лучше сказать, парю в этом сумраке. Как цеппелин.
Я действительно описал свои недавние ощущения именно так, как это сделал бы юноша пятнадцати лет.
Они выслушали меня очень внимательно. Переглянулись.
Я заметил, что они ждали от меня большего, но и то, что услышали, кажется, подтверждало какие-то их мысли. Типа: до цели еще семь верст и все лесом, но путь верный…
— Ну, хорошо, — подытожил старший. — Значит, говоришь, самочувствие в норме?
— Да, только слабость. Даже в сон клонит.
— Это естественно, — успокоительно сказал пожилой и обратился к помощнику:
— Вольфганг, проводите молодого человека в столовую, а потом в спальню. И пусть отдыхает до завтра.
Ага, Вольфганг… По крайней мере, имя одного я теперь знаю.
— Погодите! — вмешался офицер. — Как это до завтра? Доктор Хоффман, я вас не понимаю. Месяц работы и все вот так? Впустую? Что мне прикажете доложить наверх? От нас ждут реальных результатов!
Чем закончился их диалог, я не узнал.
Вольфганг вывел меня из зала, мы прошли коридорами. В одном из них встретили моего ровесника, одетого в то же «наци-милитари», что и я: коричневая юнгштурмовка с шевроном-руной, черные шорты, черный галстук, ремень с латунной пряжкой. Мальчик уже готовился зайти в одну из дверей, когда увидел нас.
Он почтительно вытянулся:
— Здравствуйте, доктор Вебер!
— Здравствуй, Генрих. Чем ты занимался сегодня?
— Работали с доктором Баумайстером.
— Ах вот как! Ну, хорошо.
И мы прошли мимо. Однако Генрих успел улучить момент и чуть заметно подмигнул мне. Я на всякий случай постарался подыграть и ответил тем же, даже сумел улыбнуться уголком рта.
Мы пришли в столовую. Мрачноватая пожилая женщина в белом фартуке поставила на стол большую порцию мясного рагу, зелень, яблочный сок в фарфоровом кувшинчике. Но прежде я отправился мыть руки, подробно рассмотрел в зеркале над раковиной свое новое лицо.
Пауль Зильбер выглядел как стопроцентный ариец. Да, совсем юный, с по-детски мягкими, еще не оформившимися чертами лица. Но обещающими лет через десять твердый облик нордического мачо, воплощение «чистоты германской крови». Светлые волосы, зачесанные на косой пробор. Светло-голубые глаза, тонкие губы, прямой нос.
Вебер пожелал мне хорошего отдыха и ушел.
Я ел с большим аппетитом, присущим молодому растущему организму. При этом продолжал размышлять о своем новом положении.
Итак, я — юноша Пауль Зильбер, прошедший самые придирчивые расовые проверки и отобранный в систему Аненербе. Видимо, как подающий надежды в области паранормальных талантов.
Гитлеровские евгеники явно поставили цель вырастить из одаренных образцов арийской молодежи людей со сверхспособностями. Которые смогут читать мысли, видеть будущее, двигать предметы силой мысли и всё в таком духе.
И наверное, по замыслу мудрецов Третьего рейха, в недалеком будущем этим сверхлюдям надлежит править миром. Что ж, посмотрим…
Глава 2
Курсант
Насытившись и поблагодарив суровую фрау, я вышел из столовой обратно в коридор.
Подойдя к двери, в которую вошел Генрих, толкнул её. Вошел в комнату.
Спальня. Очень чисто и скромно. Два окна, шкаф, стол, табуретки. Пять идеально застеленных кроватей в ряд с тумбочками в изголовье каждой. На стене — большой плакат. Орел с расправленными крыльями сжимает в когтях олимпийские кольца.
Уже знакомый мне Генрих сидел на второй кровати справа. Он уже переоделся, был в майке и шортах. Обернувшись, он так и просиял:
— О, Пауль! Как ты? Освободился?
— Да, — я направился к кроватям, пытаясь угадать, какая ж из них моя.
Это оказалось не трудно — да здравствует знаменитая немецкая педантичность — на каждой кровати обнаружилась аккуратно прикрепленная деревянная табличка, на которой готическим шрифтом выведены имя и фамилия владельца. Слева направо: Юрген Фризе. Клаус Шпарвассер. Михаэль Кремерс. Генрих Штрайх. И на крайней справа: Пауль Зильбер.
— Ну, что сегодня у вас было? — серые глаза Генриха блеснули искренним любопытством.
— Да ничего особенного, — я расстегнул ремень и начал снимать галстук. И рассказал примерно то же, что и тройке экспериментаторов.
Генрих аж присвистнул:
— И это ты называешь — ничего особенного⁈
— А что такого? — я с удовольствием освободился от рубахи. — Это лишь первые шаги. Никаких особых результатов я не почувствовал.
— Так-то
