Авдотья Никитична и молодой некромант Вадим Егоров - Айрин Валери

Голова сплющилась, череп деформировался, лоб выдался вперёд. Уши втянулись в череп, оставив лишь две зияющие дыры, из которых сочился гной. Ноздри расширились, превратившись в две чёрные дырки.

Существо сделало шаг вперёд, и его ноги хрустнули, вывернувшись в суставах под немыслимым углом. Колени согнулись назад, ступни превратились в когтистые лапы, оставляющие в снегу глубокие, рваные следы.

Из горла Ырки вырвался низкий, вибрирующий рык, от которого задрожали стёкла в окнах. Пасть распахнулась шире, чем позволяли человеческие связки, обнажая двойной ряд острых, как бритва, зубов, покрытых белёсой слизью.

— Ты думаешь, это поможет?

Оно наклонило голову, и шея захрустела, вывернувшись почти на 180 градусов. Глаза, теперь уже полностью чёрные, без зрачков и белков, уставились на Вадима с нескрываемой жаждой. Из‑под губ вырвался клуб дыма, пропитанный запахом тления и разложения.

Каждый вдох существа сопровождался хрипом, будто внутри него ворочались десятки глотток, борющихся за право издать звук. Кожа продолжала меняться — то покрываясь язвами, то вновь лопаясь, обнажая пульсирующую плоть.

Вадим осознал: единственный выход — бежать в дом. Через защиту, что поставила Авдотья, Ырка не пройдет. Мысль вспыхнула в сознании, как искра, и он рванулся вперёд, едва не теряя равновесие. Ноги, словно чужие, не слушались, но страх гнал его вперёд — сквозь колючий морозный воздух.

Он не успел сделать и пяти шагов.

Что‑то хлопнуло ему по спине — будто огромный невидимый кулак. Резкая, обжигающая боль в спине швырнула Вадима наземь. Он рухнул в стылый снег, ударившись подбородком так, что зубы клацнули, а во рту разлился металлический привкус крови.

Он перевернулся, задыхаясь, и в тот же миг понял: это уже не потасовка. Это — бой на смерть.

Нечисть нависла над ним, извиваясь, как сотканная из тьмы и гнили тварь. Её очертания пульсировали, то принимая человеческие черты, то распадаясь на бесформенные.

— Следак? Твоё последнее дело! — прошипела тварь, и её голос раскололся на десятки шёпотов, каждый из которых вонзался в уши, как раскалённая игла.

Когти — длинные, изогнутые — впились в его шею Вадима. Они не просто рвали кожу: они проникали глубже, будто искали саму суть жизни, пульсирующую в венах.

Дикая, ослепляющая боль пронзила Вадима. Она ворвалась в мозг, как раскалённый штырь. И не была просто физической — она разъедала, выжигала изнутри, заставляя каждую клетку кричать от невыносимого жжения. Вадим заорал — изо всех сил, до хрипа, до разрыва лёгких, но звук его крика утонул в гулком, бездонном молчании, которое окружало их, как могильная плита.

Когти вонзились в живот, разорвав и выпустив, казалось кишки наружу. Монстр взревел, ликуя в дикой агонии жажды человеческой плати.

Вадим чувствовал, как жизнь вытекает из него — капля за каплей, струйка за струйкой, — а монстр всё глубже впивался когтями, выдирая тепло, дыхание, саму память о том, кем Вадим был. В глазах потемнело, мир сузился до узкой щели, где лишь багровые блики плясали на краю сознания.

2 глава. Встреча

Вадим проснулся — резко, судорожно, словно вынырнул из ледяной проруби, хватая ртом воздух. Сердце бешено колотилось в груди, отдаваясь гулкими ударами в висках.

Распахнув глаза первое мгновение реальности казалась размытой. Он лежал в кровати, простыни сбились в плотные комья, прилипая к влажному от пота телу. Кожа покрылась холодной, липкой испариной, каждая мышца дрожала, будто после долгой гонки. В комнате стояла гнетущая тишина, нарушаемая лишь его прерывистым дыханием.

На краю кровати, прямая и неприступная, словно изваяние, сидела Авдотья. Её силуэт вырисовывался в полумраке, а лицо оставалось в тени, отчего взгляд казался особенно пронзительным.

— Ты чаво орёшь как резаный?! — резко хлопнула она Вадима по руке, голос звучал грубо, но в нём угадывалась нотка беспокойства.

Он с трудом сфокусировал взгляд. Тело продолжало содрогаться в мелкой дрожи, дыхание вырывалось рваными всхлипами.

— Я жив?! — выдохнул он, словно до сих пор не верил в реальность происходящего.

— Да, лучше б сдох! — рявкнула Авдотья, но в её глазах мелькнуло что‑то неуловимое — то ли раздражение, то ли скрытая тревога. — Поднял сранья всех!

Вадим попытался собраться с мыслями. Грудь всё ещё сжимало от остаточного ужаса, слова вырывались сбивчиво, прерываясь на тяжёлые вдохи.

— Авдотья… — начал он, едва переводя дух. — Мне кошмар приснился…

— Да понятно, что не зазноба, — отрезала старуха, но в голосе уже не было прежней резкости.

— Там… Ырка… и Демьян, сын старосты… — торопливо, захлёбываясь в воспоминаниях, заговорил Вадим. — Ырка убил меня… Я чувствовал…— он обратно опрокинулся на кровать — всё чувствовал…

Авдотья помолчала, пристально глядя на него. В её взгляде читалась не просто усталость — знание, древнее и тяжёлое, как камень.

— То сила твоя, — наконец произнесла она, и голос её прозвучал непривычно серьёзно. — Ежели с ней совладать, от нее и подохнешь!

Вадим замер, пытаясь осмыслить сказанное. Страх ещё пульсировал в венах, но к нему примешивалось жгучее любопытство.

— А… а как с ней совладать? — спросил он, и в голосе прозвучала отчаянная надежда.

Авдотья медленно поднялась, её тень на стене качнулась, словно живое существо. Она посмотрела на Вадима с непонятной усмешкой.

— Каком кверху, — бросила она и, развернувшись, направилась к двери, оставляя его наедине с ворохом вопросов и ледяным следом ночного ужаса.

— Ну спасибо, Евдокия, можете вы поддержать… — с горькой иронией протянул Вадим, всё ещё пытаясь отдышаться после кошмарного сна.

— Собирайси! — рявкнула сонная Евдокия, натягивая стёганый халат. — Живо!

— Зачем?! — опешил Вадим.

— На кладбище пойдём!

— Зачем?! — повторил он, чувствуя, как в груди зарождается паника.

— За тем! Некроманту где ещё силу обуздать, в пекарне, что ли?! — отрезала старуха, грохая чугунной сковородой о плиту. — Собирайся, говорю!

После завтрака, собранные они вышли во двор. Морозный воздух тут же впился в кожу, заставляя ёжиться. Вадим зябко потёр плечи, глядя, как Евдокия, не оборачиваясь, чеканит шаг к сараю.

— Открывай ворота, — скомандовала она, дёргая за проржавевшую ручку.

— Зачем? — тупо переспросил Вадим.

— А ты как на кладбище зимой — пешком собралси? Оно у нас «хер дойдешь» где! — усмехнулась Евдокия, с хрустом распахивая дверь сарая.

Внутри, припорошённый снежной пылью, стоял старенький «Жигуль» — ржавый, перекошенный, с треснутым лобовым стеклом и одним фарным глазом.