их вызывало. Сотни, тысячи и сотни тысяч экспериментов, проведенных противником с тех пор, теоретически должны были породить столько же мелких, постоянных аномалий, но без привязки к человеческому объекту, действию или системе отсчета их обнаружение превращало иголки в стог сена.
На Сан-Эстебане разрыв в реальности был шириной в несколько метров, почти не обнаруживаемый приборами, но очень заметный для человеческого сознания, и проплывал в полукилометре над луной одной из малых скалистых внутренних планет. Команда направила все свое внимание на сбор данных с него в надежде, что вариации между пулями могут дать что-то критическое о механизмах, стоящих за ними.
"Что?" спросил Файез.
Эльви посмотрела на него в замешательстве.
"Ты издал шум. Ты хрюкнул".
"О. Я просто подумал. Это было бы огромной новостью. Возможно, более важной, чем то, что мы получали от Адро. Но сейчас?"
"Ничто так не отвлекает от парня, наставившего на тебя пистолет, как то, что ты уже в огне", - сказал Файез. "Сан-Эстебан был самой большой угрозой, которую мы могли себе представить, пока не появился Дуарте".
"Дуарте не пытается нас убить".
"Ты уверен, что не было бы лучше, если бы он пытался?"
Элви пошла дальше. Отчет Очиды о том, что он называл "спонтанными алокальными когнитивными перекрестными связями", только сильнее сжал ее желудок, и у нее заболела челюсть. Об этом эффекте сейчас сообщалось во всех системах. В местах, где корабли, присутствовавшие во время первоначального события, ушли в прошлое - Бара Гаон, Ньивестад, Кларк, Сан-Паулу - наблюдался явно больший отклик, что наводило на мысль о передаче инфекции, подобной контакту, но были и предположения о кластерах активности между системами с низким физическим контактом и высокой коммуникативной нагрузкой. Наибольшим предиктором возникновения эффекта "улья" было то, что кто-то, кто уже был поражен, знал о вас. Эпидемиологи строят модель передачи инфекции через осведомленность и надеются вскоре получить более полный отчет. В голове Эльви возник навязчивый образ - огромная, яркая, взаимосвязанная сеть, подобная клеткам мозга или связям в городе: один узел окрашивался в насыщенный кровавый цвет, затем окружающие его узлы, и те, что связаны с ними, и так до бесконечности.
Самая длинная цепочка связей между двумя человеческими существами не превышала семи или восьми соединений. Даже таким огромным, каким стало человечество, как далеко оно зашло во вселенную, оно все еще было чертовски близко.
"Это не очень хорошо для нас", - сказала Элви.
"Мы могли бы привести аргумент, что полковник Танака и весь ее экипаж должны находиться в резервуарах сенсорной депривации в качестве санитарной меры предосторожности. Это может быть забавно".
Очида переходил к продолжению отчета по сообщениям о смерти из Сан-Эстебана, когда их прервал тихий стук. Когда Эльви открыла дверь, там была Кара. Ее лицо было напряжено, а руки она держала перед собой, словно пела в хоре. Эльви поняла, что привело ее сюда, еще до того, как девушка заговорила.
"Я слышала", - сказала Кара. "Есть погружение?"
"Мы попробуем использовать катализатор, чтобы открыть путь в кольцевую станцию, да", - сказала Эльви. "Но это не то же самое, что войти в алмаз. То же оборудование, другая работа".
"Я должна пойти туда. Вы должны послать меня".
"Амос Бартон собирается..."
"У меня больше опыта", - сказала Кара. "Я понимаю, как там все устроено, лучше, чем он".
Эльви подняла руки, понимая, насколько снисходительным был этот жест. "Это не так. Это другой артефакт. Вряд ли он будет вести себя так же. Нет причин думать, что ваш опыт работы с Адро применим к этому. А проблема зависимости..."
Ярость в выражении лица Кары была столь же внезапной, как перевернутая страница. Когда она заговорила, в ее голосе послышалось жужжание осиного гнезда. Файез придвинулся ближе к Эльви.
"Зависимость - это чушь. Это чушь, и мы оба это знаем".
"Это реальность", - сказала Эльви. "Я могу показать тебе данные. Уровни серотонина и дофамина..."
Кара покачала головой один раз, движение контролируемой жестокости. Голос в сознании Эльви сказал: "Ты это сделала. Это твоя вина. Он звучал как голос Бертона, наполненный ровной, бесстрастной яростью.
"Я понимаю риск", - сказала Кара. "Я всегда понимала риски. Ты собираешься спасти меня от зависимости, упустив наш лучший шанс выжить? Это имеет для тебя хоть какой-то смысл?"
Файез сдвинулся, пытаясь отвести гнев девушки от Эльви. "Мне кажется, это не совсем..."
"Посмотрись в гребаное зеркало, док", - сказала Кара. "Ты не имеешь права говорить мне, насколько важно мое здоровье, в то время как ты тратишь свое собственное вот так. Если ты не важна, почему ты притворяешься, что я важна? Это потому что я выгляжу как подросток? Оставь свой гребаный материнский инстинкт при себе".
"Есть разница, - сказала Элви, - между пропуском нескольких тренировок и намеренным риском для объекта исследования. То, что я делаю со своим телом..."
"Я тоже могу выбирать, что мне делать со своим телом!" Голос Кары теперь был ревом. Нужда и голод в ее глазах были дикими. "Ты обращаешься со мной как с ребенком, потому что я выгляжу как ребенок, но я не ребенок".
Она могла бы так же легко сказать: "Ты обращаешься со мной как с человеком, потому что я выгляжу как человек". Это было бы так же верно. Эльви почувствовала, как что-то глубоко в ее груди успокоилось. Древний инстинкт, глубоко внутри нее, подсказывал ей, что проявление слабости сейчас - это шаг к смерти. Она призвала на помощь холодность десятилетий работы в академии.
"Я не считаю вас ребенком, но я здесь ведущий исследователь, и, по моему мнению, вы не подходите для этого теста. Если вы хотите попробовать напасть на меня, чтобы я изменила свое мнение, то это ваша возможность".
Кара на мгновение замолчала, а затем сглотнула. "Ты делаешь это только потому, что боишься его", - сказала она, но в ее словах не было тепла. Кара повернулась и пошла прочь по коридору. Чувство вины узлом встало в горле Эльви, но она не позволила себе смягчиться. Позже будет время загладить свою вину.
Она надеялась, что так и будет.
"Это Танака. Мы с девочкой на месте".
Элви в последний раз оглядела лабораторию. Амос был на месте, пристегнут к медицинской кушетке. Они сняли с него рубашку, чтобы установить датчики, и черная, хитиновая масса шрама в том месте, где его ранили на Новом Египте, мерцала на свету, как масло на воде. В вену на его руке была вставлена белая керамическая линия
