Брайан Олдисс - Теплица (сборник)

6

Мангалян и божьи коровки

В небольшом дворике за одним из корпусов Сорбонны стоял дубовый стол. Знаменательная новость о появлении ребенка еще не достигла Парижа, и Мангалян в полном неведении сидел на лавочке, наслаждаясь минутой покоя. По приглашению университета он выступал здесь перед слушателями курса наук о Земле, читая лекции о колонизации и тех достоинствах, которые несла с собой жизнь на Марсе, или, как он выражался, «в новом старом мире». После обеда имел место диспут между Мангаляном и Адрианом Амбуазом, с одной стороны, и группой немецких и китайских ученых — с другой. Тема: необходимость марсианского проекта в целом.

Солнечные лучи омывали дворик мягким светом и теплом. Из стыков каменных плит, которыми он был замощен, пробивались мелкие былинки. У ноги Мангаляна тянулся к небу тоненький желтый цветок с крошечными игольчатыми лепестками и мохнатой сердцевинкой размером с младенческий ноготь.

Сам Мангалян был занят безмятежным разглядыванием божьей коровки. Жучок по листьям переполз на плиту и заторопился перебраться на очередной стебелек. Достигнув его, он взобрался повыше, расправил крылышки и улетел.

Мангалян задался вопросом: а что двигает этим насекомым? Способно ли оно испытывать довольство или досаду? Чем питается? Как умирает? Ему еще не доводилось изучать подобные вопросы, хотя он подозревал, что в общем и целом насекомые проходят путь от личинки до взрослой особи, которую он только что наблюдал. Кстати, что испытываешь, претерпевая такое превращение? И подвергнется ли человечество столь же радикальной трансформации на Марсе? Что может произойти с Розмари — той самой, что упорхнула отсюда под стать божьей коровке?

В это мгновение — пока к нему со стороны учебного корпуса направлялся какой-то человек — он вдруг сообразил, что у жучка не было крапинок на панцире. Странно. Раньше ему казалось, что у всех божьих коровок обязательно бывают крапинки. Должно быть, очередной эволюционный шаг: приспособление к жизни в Париже…

Подошедший мужчина с улыбкой стоял перед Мангаляном. Это и был Адриан Амбуаз, профессор медицины при Сорбонне. В возрасте около сорока пяти, поджарый, с небольшими усиками. В мантии. Его отец в свое время работал в мюнхенском Институте Макса Планка, где полюбил, а затем сделал своей женой элегантную немку, чьи исследования привели позднее к открытию нормона.

Мангалян восхищался отцом Адриана, равно как и его интеллектуально развитой матерью. И как правило, наслаждался беседами с самим Адрианом. Сейчас, однако, он хотел лишь, чтобы его на часок оставили в покое. Впрочем, он поднялся навстречу, и мужчины обменялись рукопожатием.

— Извините, что помешал вашим грезам.

— Ничего страшного. Я всего-то размышлял о божьих коровках.

Адриан недоуменно заморгал и после секундного замешательства сообщил:

— Мне тоже нравятся женщины.

— Чем могу быть полезен? Может быть, хотите подать мне заявление о приеме в марсианскую команду?

Мангалян говорил в шутливом тоне, уже расслабившись на солнышке и не испытывая тяги к беседе. Он вспоминал Розмари Кавендиш, сожалел о собственной неприступности. С другой стороны, и в ее поведении читалась своего рода заносчивость. Ну да чего теперь рядить, было да прошло, словно сон… Пять лет уж минуло, как Розмари оставила Землю ради своих фарсидских занятий.

— Увы, месье, я пришел к заключению, что идея о жизни на Марсе есть не что иное, как химера. — Адриан Амбуаз старательно демонстрировал сожаление, в том числе изящной, полной личного достоинства позой. В официальной профессорской мантии, с вежливой улыбкой на устах, он стоял и сверху вниз выжидательно глядел на Мангаляна, который и не думал подниматься со своего места. — Я поддержал вас в диспуте, но вот личное участие… Нет уж, увольте. Пусть здесь, на Земле, вечная сумятица, путаница и междоусобица, ну а на Марсе что? Вечная скука? И неразрешимая проблема мертворождений?

— И все-таки, Адриан, стоять на той молчаливой планете… Разве это не успех, не достижение прикладной науки? Ведь эту мечту лелеяли столетиями, и сейчас она уже не просто мечта — это скорее сон наяву, который вот-вот…

— Да-да, конечно. В свое время люди сочиняли истории с привидениями, однако уже лет двести пишут рассказы, которые вы, наверное, поспешите окрестить научной фантастикой — сплошные надуманные приключения, о чем зачастую свидетельствует их невдохновленный стиль.

— Ах вот как? Вы, стало быть, не только врач, но и литературный критик? — скривив губы, ответствовал Мангалян, глядя куда-то вдаль.

— Нет-нет, я просто хочу сказать, что в этих повестях не видно подлинной работы мысли, они всего лишь пытаются развлечь сенсационностью неких завоеваний или катастроф. Несерьезное, поверхностное сочинительство.

Мангалян не мог допустить столь огульного охаивания.

— А знаете, сэр, мне в детстве — я в ту пору еще жил на Сан-Сальвадоре — попала на глаза одна книжка, сочиненная неким Гербертом Уэллсом. Позднее я узнал, что он был знаменит и весьма уважаем, пусть даже писал о несуществующих вещах. Конкретно та книжка называлась «Война миров», хотя лично я назвал бы ее «Война против Уокинга», о котором я до той поры и слыхом не слыхивал. Так вот эта история еще как критикует человечество. Если угодно, считайте это наказанием, поркой. Вот вам пример настоящей художественной прозы, или аналогии. Без героя — потому как если он и сыщется, то окажется болезнетворной бациллой.

Амбуаз сверлил взглядом небо, словно надеялся, что раздражение уйдет столбом пара в тропосферу.

— Уэллс был исключением. Наказанием, как вы изволили выразиться. И чего бы там ни утверждала поговорка, это вовсе не подтверждает правило. Сразу по выходу книги Уэллса один из американских журналистов написал продолжение, в котором целая флотилия ракет под командованием не кого-нибудь, а самого Томаса Алвы Эдисона вылетела к Марсу и… как там говорится по-английски?.. и разодрала им всем задницу? Изволите видеть, никакого морализаторства, одно лишь насилие. Уэллсовская ирония потонула в агрессии.

Мангалян ничего не ответил, только вдохнул. Наступила тишина.

Амбуаз с тревогой решил, что гость мог обидеться.

— Пожалуйста, поймите, я ничего не имею против фантазии как таковой. Если на то пошло, я сам в детстве зачитывался «Шпагой Рианнона», чье действие развертывается как раз на Марсе. Романтика в чистом виде, из всех целей — просто создание изящной истории. Кстати, если мне не изменяет память, там не было ни одного сложноподчиненного предложения. Я не сноб. Мне нравилась эта книга.