Правда, пока плыли над спальными районами, смотреть было особенно не на что. Ряды одинаковых многоэтажек темнели дырами бывших окон, обрамленных колышащимися водорослями, сквозь бетонные остовы проплывали туда-сюда стайки мелких рыбешек. Иногда Юльке казалось, будто в подъездах шевелится что-то крупное и жуткое, но это были, разумеется, ее девичьи фантазии, базированные на дайверских байках. Ничего крупнее кефали, отраженной в локальной песенной традиции бывшего областного центра, на культурном шельфе не водилось.
Впереди уверенно греб ластами руководитель экспедиции Юрка Рибер. Рибера Юлька, как выяснилось, прекрасно знала: несколько лет назад они пересеклись на международном саммите, где главы держав беззастенчиво бухали часами напролет за закрытыми дверьми, а журналисты, томясь в ожидании, бухали в вестибюле, что, понятно, весьма сближает. Опознав друг друга (впрочем, не сразу) Юрка и Юлька с воплями кинулись друг другу в объятия и закружились, сотрясая базу; дайверы поаплодировали. Самое смешное, что Ливанову все это заметно не понравилось.
За Рибером плыли с двух сторон, похожие на щуплых бодигардов, а еще больше на свиту крупной рыбы, двое студентиков в цветных аквалангах и семейных трусах, красиво развевавшихся в воде: от гидрокостюмов Колька Иванченко посоветовал отказаться, воды культурного шельфа и так прогревались по самое не могу. Сам Колька порывался держаться впереди, указывая дорогу, но плавал он хуже и потому все время отставал, а Юрка так или иначе не производил впечатления человека, которому надо что-то указывать.
Ливанов то и дело отставал тоже, но по другой причине: ему все было интересно. С людьми, впервые попавшими на культурный шельф, Юлька помнила по себе, оно так всегда. Он совался во все окна, заплывал в квартиры, нырял вглубь к бывшим офисам и магазинам в цокольных этажах, не пропускал ни одной трансформаторной будки с полустертой, полузаросшей ракушками надписью «Не влезай — убьет» на покосившейся дверце. Сколько, он говорил, ему лет — сорок два? — однако на культурном шельфе все благополучно становятся мальчишками. Или девчонками, как вариант.
Юлька силилась и не могла осознать, как оно с ней произошло. Все было каким-то нереальным, теряющим форму и давно потерявшим смысл, словно этот зарастающий водорослями город под зеленоватым слоем морской воды. Где-то недавно закончилась планерка, журналисты и операторы выезжают на съемки, наскоро расписавшись за камеру и выдернув из партии в домино недовольного водителя, кто-то по-быстрому допивает кофе, кто-то шарится в интернете или толчется в курилке, где-то скоро выйдут в эфир «Новые вести» и не выйдет «Супер-Мост», — и кому-то, даже многим, все это кажется важным. А она, медленно шевеля ластами, плывет над затопленным городом в теплых водах культурного шельфа, прошитых жемчужными пузырьками воздуха от аквалангов. И мифическая капсула Кольки Иванченко — заключающая в себе, насколько Юлька поняла, ни много ни мало, счастье, процветание и будущее нашей страны, — кажется более реальной, чем все, что осталось там, над поверхностью.
Вчера Ливанов организовал и разрулил все мгновенно, весело и между делом, распивая с дайверами водку у костра и обсуждая с Рибером детали завтрашнего погружения. «Как зовут шефа, Юлька? Иван Михалыч? Тот самый Михалыч, что ли? Так мы же с ним… Алло, Михалыч, ты? Это Дима Ливанов! Ага, давно не виделись. Слушай, тут такое дело…» Хихикая, Юлька любовалась, как он, излагая подробности в трубку, одновременно жестом требует налить еще и что-то сигнализирует на мигах Юрке Риберу. «Ну все, договорились, он тебя отпускает. Мировой мужик, я всегда его уважал! Давай, мужьям сама звони», — он ткнул ей в ладонь еще теплую трубу, и никуда Юлька не делась, пришлось звонить.
Мужья проявили редкое единодушие в аргументации своего возмущения, а именно апеллировали к детям. Юлька послала обоих к матерям, то есть свекровям, должна же быть от них польза! — а детям потребовала дать трубку, каковым образом и выяснила, что все четверо и так со вчерашнего дня распиханы по бабушкам. После чего можно было смело переходить в наступление, обвиняя пойманных с поличным мужей в недостаточном проявлении отцовского внимания, которое детям тоже необходимо, не надо ля-ля. Вышло два абсолютно идентичных диалога, к восторгу экспедиции и дайверов. Ливанов развлекался от души, безнаказанно распуская руки в самых драматичных местах семейных переговоров, и Юльке снова захотелось его изничтожить. Впервые в жизни она позволила кому-то другому все — ну почти все — устроить и решить за себя, и ощущения были, мягко говоря, противоречивые.
Как завести с ним разговор о Соловках, Юлька в упор не знала. Что же касается сценария «Глобального потепления», она до сих пор не решила, стоит ли заводить разговор вообще. Неопределенность напрягала все сильнее и сильнее вплоть до самого погружения, когда необходимость решать временно отпала, и остался только призрачный город, плавно уходящий от окраинных высоток, на которых крепились дайверские базы, в зеленую глубину культурного шельфа.
Тем временем уже подплывали к центру. Улицы стали строго параллельно-перпендикулярными, словно город расчертили в клеточку, бетонные дома сменились каменными, а потому гораздо лучше сохранившимися, кое-где еще можно было оценить архитектуру. Колька Иванченко вооружился аквушкой, куда более навороченной, чем у Сереги. (Оператора Ливанов отправил на студию, непонятным образом раздобыв ему машину, а Юлька вручила напоследок текст сюжета о дайверской жизни, присовокупив записочку Дашке с просьбой начитать и смонтировать за полгонорара; Ливанов убеждал, что Михалычу ее сюжет нафиг не нужен, но иначе она не могла.) И принялся снимать, то панорамой сверху, то подныривая поглубже и суясь во все дыры. Обплыл по параболе странный полукруглый дом, утыканный колоннами и статуями: статуи было не отличить одну от другой под толстым слоем колонии мидий, а само здание сохранилось прилично, однако Юлька не сразу его узнала, потому что на ее детской памяти оно всю жизнь реставрировалось и стояло в лесах. Если она не ошибалась, то именно сюда ее водили смотреть сказку про теремок, где животные были толстыми людьми, но ничего не говорили, а все время пели громкими визгливыми голосами, особенно лягушка, и маленькая Юлька в упор не могла разобрать ни слова.
Обогнув театр, они проплыли над бывшим бульваром, когда-то обсаженным деревьями, а теперь полузанесенным песком, из которого торчало переплетение бурелома с водорослями, фонарные столбы и какая-то черная голова. Слева стояли стеной вполне целые и до сих пор даже стильные дома, а справа дно круто уходило вглубь. Там, дальше, поняла Юлька, заканчивался культурный шельф и начиналось настоящее, прежнее море. Вдали просвечивал привидением сквозь толщу воды остов потухшего маяка.
