Петр Алексеевич, с юных лет, не без моей помощи, обожавший точные цифры и ненавидевший воровство, подался вперед на троне. Глаза его загорелись недетским, цепким интересом.
— Подай сюда тетрадь сию, — приказал он, нетерпеливо протягивая руку.
Я подошел к возвышению и передал тетрадь. Государь тут же раскрыл ее, быстро пробегаясь взглядом по ровным столбцам цифр, выведенным по моей новой, позаимствованной из будущего системе двойной записи. В палате стояла мертвая, звенящая тишина. Никто не смел даже кашлянуть.
— Зело складно писано… — наконец произнес Петр. Он с силой захлопнул тетрадь и хлопнул по ней ладонью. — Бумаги эти я дьякам в приказ не отдам, сам на досуге изучу. А коли слова твои, князь, с делом не расходятся, и корпус твой к бою готов… то нечего ему в казармах киснуть да казенные харчи переводить.
Государь поднялся, выпрямляясь в свой уже немалый рост, и обвел тяжелым взглядом притихшую палату.
— Завтра же начинай выступать, князь Стрельчин. Пойдешь на Воронеж. Дале на Сумы и юг. Замирением казаков не занимайся, время потратишь. Да они и сами при приближении войска в крепости сядут. И помни, — голос юного царя лязгнул холодным металлом, — головой мне ответишь за каждую новую пушку и каждого солдата!
Я четко, по-военному склонил голову, едва сдерживая торжествующую улыбку. Задание получено, инициатива в моих руках, а боярское болото только что проглотило горькую пилюлю. Игра переходила на новый уровень.
— Слушаюсь и повинуюсь, ваше императорское величество, — ответил я, разворачиваясь через левое плечо, чтобы немедленно приступить к делу.
Мне показалось, или Петр подмигнул мне? Ну не нервный же тик у него.
Можно сказать, что я сделался для молодого государя кем-то вроде спичрайтера, преподавателя политологии и главного советника по международной повестке в одном лице.
Помню, какое-то время Петр Алексеевич сильно досадовал на то, что кичливые европейские дворы не желают признавать Россию Империей. Даже на некоторое время отстранил меня. Но лед тронулся: прусский король первым изъявил желание признать за нами этот величественный титул.
Разумеется, сделал он это не от большой любви к русским березам. Пруссия, бывшее курфюршество, активно готовилась к противостоянию с центральной властью Габсбургов. В понимании хитроумных пруссаков, если на востоке Европы появляется еще одна империя, то эксклюзивность титула венских Габсбургов изрядно размазывается.
Пусть думают, что используют нас. Главное — прецедент создан. Пруссия, уже сейчас далеко не последняя страна в Европе, и она официально назвала нас Империей. И, стараясь быть с государем предельно честным, я разложил ему всю эту геополитическую подноготную как по нотам, чтобы он не питал иллюзий о бескорыстной дружбе монархов.
— А что мне вам ответить, бояре? С чего не верите в то, что я собрал войско? Работал, живота не жалея. И многие из вас об этом знают не понаслышке, — сказал я, картинно разводя руками перед собравшимися. — А нет, так при выдвижении каждый убедится, сколь сила могучая уйдет на юг.
Присутствующий здесь же глава Пушкарского приказа Шеин криво усмехнулся. К нему у меня претензий было больше всего, и доставал я этого неповоротливого деятеля так жестко, что сейчас скрежет его зубов и хруст сжимаемых кулаков были, казалось, громче моих слов.
— Но армия пока не сформирована до конца. Нам предстоит принять в пополнение казачьи отряды, ногайскую конницу, а также калмыков, — продолжил я доклад.
— А отчего же башкиров не берешь? — живо поинтересовался государь, подавшись вперед.
Мне, как его негласному преподавателю, очень хотелось тяжело вздохнуть и напомнить об одном из недавних уроков. Я ведь подробнейшим образом расписывал ему разницу между калмыками-буддистами и башкирами.
И особенно упирал на то, что среди мусульманского башкирского населения неизбежно возникнут серьезные религиозные противоречия в случае масштабной войны с единоверной им Османской империей. Религиозный фактор на войне нельзя сбрасывать со счетов. И хотя у башкир ислам был своеобразным, с примесями местного степного колорита, рисковать фронтом я не собирался.
К слову, у ногайцев история была схожей, что наводило меня на перспективные мысли. Если использовать не грубую силу, а просвещение, экономические преференции и мягкую интеграцию, в будущем мы получим огромное количество верных людей, которые сами, добровольно придут к нашему государству и вере.
Но нагайцы уже дважды получили отлуп, теперь с них спесь снята, а новые элиты собственно элитами и являются пока их поддерживает русский штык.
— Основной костяк винтовальников Южной армии составят Второй Преображенский и Первый Семеновский полки, а также первый батальон Второго Семеновского, — начал я перечислять подразделения, чеканя слова в звенящей тишине Грановитой палаты. — Далее: два тяжелых артиллерийских полка, полковая артиллерия нового образца, один кирасирский полк и шесть драгунских…
Я выдержал паузу, обводя взглядом сенаторов.
— Всего на данный момент под ружьем пятьдесят три тысячи солдат и офицеров. Из них пятнадцать с половиной тысяч — это тяжелая кавалерия, легкая конница и драгуны, — продолжал я.
И эти цифры я называю без учета того, что забираю с собой еще порядка шести сотен различных технических специалистов, а также почти полностью укомплектованную боевую группу Касема — двести пятьдесят отборных пластунов.
— Силища-то какая! — не выдержав, благоговейно выдохнул старый князь Юрий Долгоруков.
И он был абсолютно прав. Если учесть, что старых, буйных стрелецких полков в этом войске не было и в помине, а традиционная поместная конница была представлена лишь двумя полками — зато вышколенными так, что любо-дорого смотреть (надо же было ломать стереотип, что дворянское ополчение совершенно разучилось воевать), — ударный кулак получался воистину устрашающим. Ну и, конечно, мощнейшая артиллерия.
Я понимал одну важную политическую тонкость. Государь, прислушиваясь к шепоткам завистников, уже начал подумывать, что слишком уж много славы концентрируется в моих руках. Проскальзывали намеки, что главнокомандующим на весь южный театр военных действий будет назначен опытный Борис Шереметев.
И меня это совершенно расстраивало. Я, скинув рутину управления огромным воинским механизмом, собирался отправиться на фронт и воевать, а не погрязнуть в штабной бюрократии. Если я не буду управлять всем гигантским, неповоротливым фронтом в целом — так оно, может, и к лучшему. Меньше ответственности за чужие ошибки. А уж своими вышколенными полками и спецназом я распорядиться сумею так, что османам тошно станет. Пусть Шереметев забирает лавры полководца, мне нужна была только победа.
— Так что артиллерии у нас еще прибавиться, ибо на Перекопе ее много, как и в нашем Очакове. Но нужна ли она? Я мыслю, что нет. У нас ладно выстроено нынче армейское пушкарское дело, — продолжал докладывать я.
Артиллерия наша была представлена тремя типами орудий.
Первый — это старые русские пушки, прошедшие небольшую, но крайне существенную модернизацию. Мы их максимально облегчили, безжалостно спилив всевозможные завитушки, гербы и прочие украшательства, которые порой утяжеляли ствол процентов на двадцать. К этим пушкам изготовили новые кованые лафеты по образцам, какие в моем времени использовались в Наполеоновских войнах. Теперь такое орудие вполне бодро могла тянуть упряжка из шести обычных лошадей или четверка добротных тяжеловозов.
Второй тип — мои любимые «единороги». В армии их будет штук шестьдесят, и есть надежда, что до начала кампании с Урала успеет прийти караван еще с двадцатью пятью стволами. Орудия вышли на удивление легкими: на новых лафетах такую пушку играючи утащит даже двойка сильных лошадей.
Ну и третий тип — передвижные картечницы. Это были спаренные стволы, установленные на крепко сбитой телеге. Сначала мы пробовали ставить одну крупную пушку, но опытным путем выяснили, что отдача получается слишком дикой: толстенные доски трещали по швам, телеги сильно откатывались, а сами орудия так и норовили слететь с креплений. А вот две пушки калибром поменьше, установленные рядом, давали плотность залпа даже на десять процентов больше, чем одна крупная, но при этом имели терпимую отдачу.
