Глава 14
О пристрастии местных к дарам леса Зуева узнала быстро: обеим женщинам нравились походы в лес за ягодами-грибами и травой для нужд лекарки, где общались они свободно и с пользой.
Живя в лесополосе Замкадья, Вера с детства, несмотря на слабость телесную, таскалась с бабой Клавой и ее подружками за черникой, малиной, опятами и другими грибами, благо, лес был в шаговой доступности и довольно богат — пока народу не понаехало и ближние ягодники и грибницы не вытоптали. Так что представление о дарах леса она имела неплохое, что вполне соответствовало аналогичным знаниям прежней Вилмы.
С травами было хуже, но некритично: Матрене, наоборот, что называется, в кайф зашли любопытство и настойчивость нечаянной ученицы.
— Ты, Виля, молодая, так учи грамоту, учи! Можа, сумеешь сохранить знания-то. Оно ведь как — написанное пером не вырубишь топором, да. Мне не довелось… Бабка моя была первой знахаркой тута, сильная… Ведьмой звали, как тебя. Она же говорила, что просто ведает разное, понимаешь? Учила заговорам, как сборы варить, раны лечить, болячки… Все на память! И с молитвой, с чистым сердцем подходить… А не как другие думают, что, мол, от лукавого мастерство…
— Так нет волшбы? — поинтересовалась попаданка.
— У меня точно нет, милая! А вот у бабки… думаю, был дар особый. Но… выгорела она, мать мою спасая… — Матрена умолкла надолго.
— Как так? — заинтересовалась Вилма.
— Да я и не знаю толком, малая была… Обмолвилась она как-то, что не смогла сохранить для меня наследство родовое, мол, только крохи остались… И выложилась зазря: ни мать от греха не удержала, ни себя не уберегла. Мы с ней редко о родителях моих говорили, я их не помню, всегда мы с бабой Аграфеной жили вдвоем, в деревне её побаивались и уважали, так что особливо не сплетничали. Уж после её смерти Евпраксия, соседка старая наша, нашептала, что мать моя овдовела рано, убивалась по мому отцу, да так, что наложила на себя руки. Бабка ее выходила один-то раз, а второй не смогла — померла матушка. А бабка враз и постарела, согнулась крючком… Но меня вырастила, да…
— Матрена, а...ты замужем была?
— Нет, Виля…
— Почему?
— Кому нужна сирота-бесприданница, дочь самоубийцы и внучка ведьмы? — горько усмехнулась Матрена. — Люди...Они добро быстро забывают, когда речь об их выгоде идет… Не выгнали из села — и то хорошо. Да и бабка моя …всегда говорила, что нашей породе без любви замуж идти — себя предать и продать, а счастливой любви у меня не случилось…
Вилма чувствовала, что за этим откровением знахарки кроется драма, но лезть дальше в душу единственной близкой женщине не посмела.
* * *
Первые месяцы Зуева была занята практически с утра до вечера: помимо прогулок по лесу и рукоделия, Матрена «припахивала» девушку к огороду и заготовкам, делясь рецептами солений и варений.
Вилма внимала — в прошлой жизни кулинаркой она была, честно сказать, аховой: на кухню заходила по крайней нужде, пока мать была жива, а потом перешла на полуфабрикаты. О консервации вообще имела смутное представление, как и о выпечке: единственный пирог, выходивший из-под её рук — шарлотка по рецепту учительницы труда в школе.
Нет, отварить овощи на салат или винегрет, макароны, яичницу, суп наипростейший сварганить из баночки или на кубиках — это она могла. А вот пожарить рыбу или мясо, что-то сложное типа плова или пирогов на дрожжах — неее! И не бралась, и не хотела, благо, магазины в изменившейся стране внезапно радовали забитыми полками и многообразием выбора.
А еще была у неё единственная подружка со школы, Маринка Быкова, дама отвязная, но хозяйственная, как ни странно. Гулена та еще, известная на районе хулиганка и матершинница, вышедшая, однако, замуж и ставшая образцово-показательной женой и матерью. Так вот, несмотря на отдаленность жизненных интересов, она периодически приходила к Вере Владимировне и притаскивала то пирогов, то варенья, то овощей с дачи, то банки с соленьями…
Вера не отказывалась — это было проще, чем выслушивать от громкоголосой подруги витиеватые высказывания относительно своей дури и «рукожопости» или чего похлеще. Так что в последние годы и капустой, и огурцами, компотами и выпечкой она была обеспечена. Расплачивалась вышивкой, подарками детям-внукам и …посиделками с желающей «вспомнить молодость» Маринкой — раз в полгода, но качественно: с песнями, слезами и заверениями в любви до гроба и приходом мужа Быковой, уводившего жену, не стоящую на ногах, домой.
Вера потом отмывала квартиру, меняла часть посуды, пила «Гастал» и воздавала хвалу собственному одиночеству.
Поэтому уроки Матрены ей «заходили на ура», восполняя пробелы прошлого и позволяя не думать много о переменах в собственной судьбе.
* * *
День за днём обживалась Зуева в новой реальности, привыкала, и нравилось ей все: и тело, и молодость, и ручной волк, и окружение. Благодаря знахарке попаданка составила представление практически обо всех жителях деревни, начала узнавать их в лицо, здороваться при встрече в церкви или редких — на улице.
К ней новой сельчане тоже попривыкли, не шарахались, хоть и не стремились общаться, что Вилму вполне устраивало. Это перемирие и привело к тому, что Матрена рискнула взять попаданку на толоку: совместную рубку капусты на зиму, когда бабы и девки в Григорьево несколько дней ходили из дома в дом и заготавливали для каждой семьи бочками традиционную полезность.
* * *
Об осенней массовой засолке овоща у Зуевой представление было еще с советских времен: каждый год, в ближний к её дому продуктовый магазин, в один из октябрьских выходных приезжал из загородного совхоза бортовой грузовик с наваленными горой белыми крупными кочанами сочной (не то, что постперестроечная) капусты, которую баба Клава называла «Слава».
Жители соседних домов с тележками, велосипедами или просто с сумками и мешками моментом окружали машину, откуда им скидывали тугие пахнущие вилки, а представитель продавца на безмене или (если вдруг завмаг расщедривалась) грузовых весах взвешивала покупку и получала оплату.
Обычно торговля завершалась за пару часов, народ радостно растаскивал добычу, и сразу во дворах и квартирах начиналась вторая часть капустной эпопеи: засолка. Зуевы, живя в комнате на втором этаже, имели договоренность с жильцами первого этажа о совместной эксплуатации выкопанного главами семей погреба под окнами, прикрытого от лишних глаз сараем, где хранились велики, инструмент и всякая всячина хозяйственного назначения. Там-то на отдельных полках и зимовали заготовки соседей.
Рубили капусту по всякому — и ножами, и сечками, и на специальных терках с одним-двумя косыми лезвиями.
