не смотрел, а на тебе замер. Это же… это как в сказке!
— Это не сказка, Светочка, это торжество таланта, — веско вставил Виктор Костолевский, поправляя сползающие от волнения очки. — Тот нюанс с фартуком… Иннокентий Михайлович сразу почувствовал школу. По лицу было видно — он сражён наповал. Ты только не пасуй перед их маститыми «стариками». Утри им нос за нас, за простых смертных!
Вадим, до этого хранивший непривычное молчание, вдруг нахмурился и понизил голос:
— А про Галку Григорьевич знает? Про чернила? Сонь, это же чистое вредительство. Если бы ты не сообразила с этим фартуком, она бы тебя просто похоронила перед всей комиссией. Змея подколодная…
— Да уж, — Света передернула плечами. — Она в гримерке после твоего ухода чуть зеркало не разбила. Шипела, что «этой выскочке просто повезло».
— Пусть шипит, — отозвалась Соня с ледяным спокойствием, поправляя выбившуюся прядь. В этот миг в её глазах отчетливо сверкнул жесткий прагматизм Элеоноры Аркадьевны. — Галка, сама того не ведая, преподнесла мне щедрый подарок. Не будь тех чернил, не появился бы и тот самый фартук, который так заинтриговал Смоктуновского. Она метила в меня, а в итоге — стала невольным режиссером моего триумфа.
Ребята переглянулись, пораженные ледяным спокойствием девушки.
— Ну ты даешь… — Вадим выдохнул это почти благоговейно. — Другая бы уже в гримерке рыдала, а ты превратила её яд в чистое золото. Браво! Идемте же, нужно немедленно отметить твой будущий бенефис хотя бы буфетным лимонадом. Галке назло!
Соня обвела взглядом своих верных «рыцарей», и в груди разлилось непривычное, живое тепло. В её прошлой жизни за кулисами всегда теснились льстецы, поклонники и шумная свита, но там каждый жест был отрепетирован. А таких вот искренних сердец, отчаянно радующихся за неё друзей — пожалуй, не было никогда.
Компания оккупировала столик в самом дальнем углу. Баба Паша для порядка немного поворчала, но всё же позволила молодежи отпраздновать успех. На столе, окружённая гранёными стаканами, высилась бутылка ледяных «Саян» и тарелка с коржиками — остатками дневной выпечки.
Вадим выскочил из-за стола, принял величественную позу и поднял стакан, словно заправский тамада:
— Друзья! Предлагаю тост за крушение штампов! Пусть знают: талант может проявиться где угодно — хоть в гримёрке, хоть за буфетной стойкой. Главное оружие — это вера в себя и… божий дар! За Соню!
— За Соню! — хором отозвались Витя и Света. Простой звон дешёвого стекла показался Соне куда роднее блеска самого дорогого хрусталя.
Витя Костолевский, раскрасневшийся от волнения, подался вперёд:
— Софья, только представь: завтра ты переступишь порог, мимо которого мы все ходим на цыпочках. Ты будешь дышать одним воздухом со Смоктуновским! Пообещай нам одну вещь.
— Какую? — Соня иронично прищурилась.
— Не зазнавайся. Не превращайся в недотрогу. Сохрани в себе вот это, — он обвёл рукой их скромное застолье, — нашу дружескую искру. Она тебя никогда не подведёт. Уж поверь мне!
Соня отпила сладкую газировку и обвела взглядом друзей. Внутренний голос Элеоноры Аркадьевны благоразумно молчал.
— Обещаю, — просто ответила она. — И вкус этого лимонада я точно не забуду.
Галка стояла в тени коридора, прислонившись к холодной стене, и сквозь полуоткрытую дверь буфета наблюдала за этой идиллической картиной. Смех Светы, восторженные жесты Вадима и этот невыносимо спокойный, царственный профиль Сони вызывали у неё почти физическую тошноту.
— Празднуете… — прошипела она, до боли впиваясь ногтями в ладони. — Ну-ну, обмывайте лимонадом свои воздушные замки.
В голове, отравленной завистью, зрел план последней, мелкой, но сокрушительной пакости. Галка запомнила и гримёрку, где Соня оставила пальто, и номер её шкафчика.
— Посмотрим, как ты завтра дефилировать будешь, прима кофейного агрегата! — злорадно усмехнулась она и тенью скользнула в сторону раздевалки.
Она не собиралась ничего рвать или пачкать — это было слишком грубо. В сумочке лежал пузырёк с едким составом: он не оставлял следов, но вызывал нестерпимый зуд. Один пшик на подкладку — и завтра на пробах Соня будет думать не о Чехове, а о том, как не сойти с ума на глазах у Смоктуновского.
Галка уже извлекла из сумочки заветный флакон и, воровато оглядываясь, потянулась к дверце шкафчика, как вдруг тишину раздевалки разрезал бесцеремонный лязг ведра. В дверях, тяжело опираясь на швабру, возникла тётя Шура — гроза закулисья, чья тряпка не знала пощады ни к пыли, ни к праздношатающимся актрисам.
— А ты чего тут забыла, Ломакина? — проскрипела уборщица, подозрительно прищурившись. — Твоя конура на другом этаже, я там только полчаса назад всё вылизала. Что ты в чужом шкафу вынюхиваешь, как мышь амбарная?
Галка вздрогнула, судорожно пряча руку с флаконом за спину.
— Я… я… зеркало искала, тёть Шур! У нас свет перегорел! — выпалила она, пятясь к выходу.
— Зеркало она в чужом шкафу искала! — зычно гаркнула тётя Шура, и этот крик, отточенный десятилетиями работы , разнёсся по всему коридору. — Караул! Воруют!
На шум мгновенно потянулся народ: выглянули гримёры, выскочила массовка, прибежал даже запыхавшийся главный режиссёр. Галка стояла в кольце любопытных и осуждающих взглядов, красная как кумач.
— Послушайте, это недоразумение… — она виновато развела руками, пытаясь изобразить на лице растерянность. — Ошиблась дверью, с кем не бывает? Задумалась о роли, зашла не туда, дёрнула ручку…
Она скользнула к выходу, стараясь ни на кого не смотреть, но тишина, которой её провожали, была красноречивее любого свиста. Задуматься о роли можно в кулисах, но не у чужого шкафчика за пять минут до ухода конкурентки. Флакон остался при ней, но репутация — в клочья. В театре прощают бездарность. Крысятничество — никогда.
Соня не стала устраивать публичный скандал. Дождавшись, когда в коридоре стихнет шум и любопытные разойдутся, она спокойно вошла в гримёрку. Там, в самом тёмном углу, Галка лихорадочно поправляла потёкшую тушь.
В зеркале отразилась Софья — невозмутимая, пугающе собранная, с тем самым взглядом «примы», от которого у молодых актрис подкашивались ноги.
— Знаешь, Галка, — тихо произнесла Соня, не глядя на соперницу и поправляя воротничок платья, — в Малом театре, куда я иду завтра, тоже плетут интриги. Но там это делают искусно — с размахом и душой.
Галка замерла, сжимая спонж.
Соня медленно повернулась к ней:
— А ты… ты попыталась превратить высокое искусство в жалкое представление. Это не злодейство, дорогая, а мелкое хулиганство — уровень детского сада, а не серьёзной сцены.
