Дашки сойдёт, да и для Лады. Может ли она быть Милаликой? Вполне, учитывая, что почти замученная она. Значит, надо её защитить. Я всхлипываю, начиная рассказывать, что её ждёт, пока не убьют. А учитывая, что Лада княжна, постараются убить скорее. Фрицам опасна она, потому что право имеет. Потому и царя у нас вместе с детьми расстреляли, никого не пожалели…
— Уроки с утра до ночи, — рассказываю я Ладе. — Не успеешь чего — вмиг в Особой окажешься, а там… — перед моим внутренним взором встаёт увиденное, и я плачу уже по-настоящему.
— Страшнее только Посольский Приказ, — грустно произносит Дашка. — Оттуда живым ещё никто не вернулся. Говорят, и царевну Милалику они убили, только говорить о том не след.
— Царевну Милалику? — удивляется княжна. — А кто это?
Дашка объясняет, а я задумываюсь. Сильно потерянной Лада выглядит, точно как Катя, когда я её перевязывала. И объясняет очень похоже, значит, тоже партизанила. А ещё ей жить незачем, нет у неё цели в жизни, поэтому я тихо шепчу обрядовые слова, чтобы вся её вина моей стала, а ей не досталось. Хоть что-то я смогу для малышки сделать, хоть поживёт чуточку подольше, моя хорошая.
— Тебе нужно на рынок и в банк, — сообщаю я княжне. — Мы с тобой пойдём, хорошо?
— Будь по-твоему, — кивает она в ответ, с трудом затем поднимаясь.
Я вот что думаю — неоткуда партизанке уметь правильно двигаться, а Лада ходит как плывёт, хотя ей и больно, и тяжело ещё. Я это точно знаю, потому что на её месте была как раз. Ну и это стремление к смерти — оно именно оттуда. Потерявшая маму сломленная княжна тем не менее двигается так, как будто кол проглотила. Это, по-моему, особое умение, нам недоступное.
Не могу я не обнять эту кажущуюся мне совершенной малышкой девочку. Сколько их было таких за два года. А ведь она смотрела в мёртвые мамины глаза, и для неё рухнул весь мир. Как и для меня после слов Вождя Трудового Народа… Я понимаю Ладу, даже очень хорошо, потому и делаю то, в чём она больше всего нуждается. Так мы на улицу и выходим. Ну а там печь…
— Это Емелькина придумка — маршрутная печь, — объясняет ей Дарья, а я чувствую, что княжна сейчас просто расплачется. Слишком жестокая у неё сказка получилась, слишком.
Печка едет, маршрут мне знаком, поэтому я просто стараюсь поддержать ставшую мне почти сестрой Ладу. Погладить, успокоить, показать, что она не одна. Ей это очень нужно, и я помогу ей всем, чем смогу. Теперь уже не важно — Милалика она или нет. Она партизанка, значит, сестра мне, а за сестру я на многое пойду, потому что только так и правильно. Пусть мы в фашистском лагере, пусть поганые фрицы хотят задушить нашу Родину, но, пока мы живы, жива и наша земля. Так говорил комиссар в отряде, и так правильно. Всех убить фрицы не смогут, а если у меня получится, то и некому будет. Фашисты быстро закончатся, если у меня получится, вот!
* * *
За оберегами мы к знакомому обережнику идём, потому что он наш и поможет, я знаю. При воспоминании о Грише хочется плакать, и я вижу: мастер понимает меня, погладив по голове. Даже этот жест многое значит, потому что для него смертельно опасен. Но он видит и состояние Лады, кивнув мне. Уведя княжну внутрь, он явно решил помочь ей. Жалко, что нельзя поговорить просто, как двум партизанкам, но я опасаюсь того, что фрицы могут прослушивать комнаты, а это опасно для Лады.
Выходим мы, и тут ей в голову явно приходит мысль, до которой я и не додумалась: аптека же есть! Если у них есть хоть что-нибудь болеутоляющее… Тогда всяко легче будет. Только вот захочет ли аптекарь помогать, зная, как это опасно? Но я молчу, следуя за княжной, а Дашка вообще с мокрыми глазами ходит. Она здесь многое видела, но Лада — настоящая лагерница, потерявшая всё, и вот именно это страшно.
— Мне нужно что-то от поверхностной боли, — произносит княжна. — Что вы можете предложить?
— Снадобье имеется, — корчит рожу аптекарь, и что-то мне в том, что он говорит, не нравится. — Ясенец в него входит целебный. Или же отвар красавы обыкновенной.
— Как интересно, — улыбается ему Лада. — Только не ведаю я, что позволено мне, схожу поначалу к лекарю.
Какой лекарь? Нам лекаря не положены, но аптекарь дёрнулся, на мгновение утратив контроль над собой, злобой полыхнули глаза. Мы выходим, хотя Даша не понимает зачем, я её уже остановить хочу, но княжна успевает первой. В её глазах какое-то мрачное удовлетворение — она всё поняла, я хорошо это осознаю.
— Красава — ядовита, — объясняет Дашке Лада, тяжело вздыхая. — А ясенец вовсе не целебный, больно от него коже будет…
— Значит, аптекарь хотел тебя убить? — старательно удивляюсь я, чтобы поддержать легенду девицы недалекой.
— Сделать больнее, скорей, — качает она головой. — Каратели есть каратели.
Эх, сестрёнка моя партизанская… Не ведает она, что аптекарь просто очень боится. Мы идём дальше, а я незаметно оглядываюсь, увидев выскользнувшего из аптеки эсэсовца. Если весь в чёрном, значит, это эсэс. Вот почему аптекарь-то к нам так, даже предупредить не попытался, — фриц за спиной стоял. И не скажешь же ничего, опасно это прежде всего для нас самих. Я тихо плачу от осознания того, через что проведут малышку, прежде чем убить… Гады фашистские, когда уж вы передохнете все!
Пока едем обратно, Лада расспрашивает нас об уроках. Отвечает ей Даша и дрожит так, что я обнимаю уже её. Твари фашистские почти замучили её, раз она так боится. Ничего, скоро и мной они займутся, я знаю. Всё я знаю, потому что Марье очень нравится видеть боль других, как и всем им…
Приезжаем обратно к нашей тюрьме. Чёрная дымка над многоэтажным теремом обо всём говорит мне: тюрьма это, страшное, жуткое узилище для чистых душ. Зачем Смерть нас выбирает? Кто знает… Но сейчас нам нужно возвращаться в свою комнату, потому что скоро ужин. А после кого-то из нас попытаются забрать, но заберут именно меня, потому что мне Гриша заговор подсказал. Эх, Гришка… Защитник мой, в третий раз уже пожертвовавший собой ради меня. Но вот что странно — никаких последствий для меня, никто ничего не сказал, хотя стражников знатно прожарила молния странная. Откуда она взялась и где раньше-то была?
Дашка сгоняет Ладу с кровати, куда та растерянно усаживается, а я просто вздыхаю. Кто
