Лекарь Фамильяров. Том 2 - Александр Лиманский

Инструменты обошлись мне, хоть и со скидкой, но все равно дорого. Хотя я знал, что рано или поздно они мне еще пригодятся. Всегда будет пациент, которого нельзя спасти голыми руками.

Вот он и настал — этот момент.

Краем глаза я видел, как Дронов уставился на микрозажимы. Глаза профессора расширились — он узнал марку. Элитная хирургическая сталь, серия «Эфир-9», такие лежали в его собственных операционных наборах.

Откуда они у пацана в мокрой куртке — вопрос, который Дронов задаст потом. Если будет «потом».

Я набрал нейтрализатор в микрошприц. Три кубика. Точная дозировка для массы тела двенадцать килограммов, возраст семь-восемь лет, кристаллизация в активной фазе.

Учебника с такими расчётами ещё не существовало — его напишут через двадцать три года, и первая публикация вызовет скандал в научном сообществе, потому что перевернёт всё, что знали о возрастных патологиях Иглошерстных. Но мне повезло: я прочитал этот учебник.

— Расширитель, — сказал я, протягивая руку.

Ассистент справа посмотрел на Дронова. Дронов еле заметно кивнул. Ассистент вложил мне в ладонь стерильный расширитель.

Хороший инструмент. Тонкий, гибкий, с микроскопическим фиксатором на конце. Госпитальный, куда лучше того, что лежал у меня в сумке. Спасибо, корпоративный бюджет.

Я склонился над Тобиком и ввёл иглу шприца точно под третий грудной позвонок — там, где у Иглошерстных проходит центральный эфирный ствол, магистраль, связывающая Ядро с периферическими каналами. Игла вошла мягко, почти без сопротивления — мышцы барсука были расслаблены до предела, на грани атонии.

Нейтрализатор потёк внутрь. На мониторе в зоне инъекции вспыхнула серебристая точка и начала расплываться — литий растекался по центральному стволу, обволакивая стенки канала.

Десять секунд. Двадцать. Кристаллические структуры на экране дрогнули — их контуры стали чуть мягче, чуть размытее, как рисунок на запотевшем стекле. Нейтрализатор работал, разъедая цементную корку изнутри.

Но этого мало. Литий растворит поверхностный слой, однако основной тромб — плотный, спрессованный ком кристаллизованного фосфора и кальция — сидел глубоко в канале, и химия до него не достанет. Нужна была механика.

Я взял скальпель. Плазменная искра на конце лезвия тлела ровно, голубовато, и в стерильном воздухе палаты отчётливо пахнуло озоном.

Надрез я сделал на два сантиметра ниже точки инъекции, в промежутке между третьей и четвёртой иглой. Кожа барсука разошлась мягко, плазма прижигала края, кровь не пошла — только выступила капля прозрачной лимфы, густой и чуть фосфоресцирующей, как это бывает у животных с активным Ядром.

Ввёл расширитель. Створки раздвинулись, и я увидел то, что искал: нижнюю дугу центрального канала — полупрозрачную трубку толщиной с карандашный грифель, по которой в норме течёт эфирная энергия от Ядра к периферии.

Сейчас трубка была тёмной, вздувшейся, и сквозь её стенку проглядывал бурый ком — тромб. Он закупорил просвет почти полностью, оставив щель, через которую энергия сочилась по капле.

— Тампон, — бросил я, не оборачиваясь.

Ассистент подал. Я промокнул операционное поле и отложил скальпель.

Дронов подошёл ближе. Молча, как тень, встал за моим правым плечом и смотрел в рану. Я чувствовал его дыхание и его молчание было красноречивее любых слов.

Он видел тромб. Видел кристаллическую структуру, которую десять минут назад назвал бы некрозом. И молчал, потому что сказать было нечего.

Я взял микрозажим. Тонкий, как паутинка, с напылением, которое не проводит эфирную энергию и не повреждает стенки канала.

Руки не дрожали. Мне двадцать один год, но пальцы эти помнили десять тысяч операций, и мышечная память не подчиняется возрасту тела. Она живёт глубже — в сухожилиях, в нервных окончаниях, в тех миллиметрах точности, которые отличают хирурга от мясника.

Но прежде чем лезть зажимом в канал, я сделал то, чего ни один врач в этой палате повторить не мог.

Снял перчатку с левой руки, положил два пальца прямо на обнажённую поверхность Ядра. Палата была набита аппаратурой за десятки миллионов — сканеры, анализаторы, мониторы с разрешением в тысячу слоёв. И всё это железо показывало цифры, графики, модели. Точные, красивые, бесполезные, потому что ни один прибор в мире не скажет тебе, что чувствует зверь.

Ядро под пальцами пульсировало — медленно, вяло, как сердце, которое устало биться.

Я закрыл глаза.

«…камни… давит… не вздохнуть…»

Голос был слабый, почти неразличимый, как шёпот из-под воды. Тобик тонул. Ядро задыхалось, зажатое кристаллами, и каждый импульс давался ему с таким трудом, что отголосок боли прошёл через мои пальцы, поднялся по руке и отозвался тупым давлением в груди.

Семь лет этот зверь жил в семье. Грел Машу зимними вечерами. Подставлял колючий бок под маленькие ладони. Терпеливо сносил бантики на иглах и чаепития с пластмассовыми чашками.

Не сегодня, старик. Не на моих руках.

— Потерпи, — сказал я мысленно, хотя он не мог меня слышать. — Осталось чуть-чуть.

Я открыл глаза, и левая рука осталась на Ядре словно навигатор, компас, единственный прибор, который показывал то, чего не видели мониторы. Правая рука с микрозажимом пошла вниз, в рану, к тромбу.

Кончик зажима коснулся кристаллической массы. Твёрдая, шершавая, как мелкий гравий — я ощутил сопротивление через инструмент. Тромб сидел плотно, закупорив канал от стенки до стенки.

Раздавить его грубой силой — значит разорвать канал. Стенки истончены, ослаблены реакцией фосфора с кальцием, и любое неосторожное движение превратит спасение в убийство.

Нужна была точка. Одна. Слабое место в кристаллической структуре, микроскопическая трещина, куда можно вставить зажим и расколоть ком изнутри, как раскалывают орех, нажимая на шов.

Пальцы на Ядре уловили смещение — крошечное, на грани ощущения. Тромб давил на канал неравномерно: слева сильнее, справа — чуть меньше. Там, справа, нейтрализатор уже проел поверхностный слой, и кристалл истончился.

Я развернул зажим. Подвёл кончик к правому краю тромба. Вдохнул. Выдохнул. И нажал.

Одно движение. Точное, выверенное, ювелирное — из тех, которые невозможно повторить по инструкции, потому что инструкция не учитывает миллиметр, на который нужно сместить давление, и долю секунды, в которую нужно остановиться.

Кристалл хрустнул. Тихо, еле слышно, как хрустит тонкий лёд под каблуком. Тромб раскололся надвое, и осколки съехали к стенкам канала, освобождая просвет.

Пальцы на Ядре почувствовали толчок. Сильный, жадный, как первый вдох после удушья.

Энергия хлынула.

На мониторе над столом красная зона вспыхнула оранжевым, потом жёлтым, потом зелёным — волна прошла по каналам снизу вверх, заливая трёхмерную модель Ядра живым, пульсирующим светом. Графики скакнули: пульсация подпрыгнула с пяти