С удовлетворенным кивком тот пересчитал их еще раз и аккуратно ссыпал в свой тощий кожаный кошель с тесненной золотой короной.
— Милости прошу в нашу гостеприимную страну! — деловито спрятал он кошелек под плащом и дал знак солдату у шлагбаума поднимать полосатую преграду.
На хмурой физиономии царевны неуловимо промелькнула тень внутренней борьбы, мгновенно начатой и так же моментально проигранной, и тут, как с испугом подумал ее супруг, на Сеньку накатило.
Она соскочила на землю, вцепилась в правую руку офицера и долго энергично трясла, от всей души молотя его при этом по спине, потом принялась в экстазе обнимать его, будто потерянного во младенчестве прадеда.
— Была рада познакомиться с таким бдительным стражем своей границы! Поразительное знание экономики! И философии! И караульного устава! И основ краеведения! Потрясающе! Неописуемо! Умопомрачительно! Офицер, я уверена, как сто философов, что твое следующее звание — генерал! Да что там генерал — маршал! Или нет! Подымай выше! Фельдмаршальское звание по тебе плачет! Орел! Сокол! Беркут! Стервятник!..
Через три минуты кавалькада отъехала от багинотского КПП, не развив, несмотря на все старания воспользоваться оплаченной услугой, и пятнадцатой части от расчетной скорости дорожного полотна.
Слегка оглушенный и более чем слегка ошарашенный, провожал их долгим изумленным взглядом до самого поворота озадаченный начальник караула.
Из сторожки доносились прерывистые всхлипы и вздохи огорчившегося, похоже, не на шутку мастера Гюнтера.
Когда КПП Багинотской пограничной заставы скрылось из вида за очередной россыпью обветренных валунов величиной с дом, дорога быстро пошла вниз, и спустя несколько минут полилась ровной булыжной лентой по долине обетованной.
Главный город таинственно появившегося на карте и лице Белого Света королевства был виден еще с третьего от перевала поворота, и с каждым виражом багинотского суперхайвэя становился всё ближе, различимее и ординарнее. Если бы кто-нибудь под страхом отъема вторых двадцати кронеров потребовал сходу назвать десять отличий Багинота от Бюргербрюге, путники сразу отдали бы деньги. Первым и единственным бросающимся в глаза различием были бы строительные леса, опутавшие дома. Целый лес лесов, если быть точным.
Иванушка оторвал задумчивый взгляд от страдающего тяжелой формой строительной лихорадки Багинота, снова развернул карту и еще раз, повнимательнее, всмотрелся в то ее место, которое они намеревались посетить сейчас вживую.
— Карте всего сто тринадцать лет. И сто тринадцать лет назад никакого Багинота тут не было. Ни города, ни страны, — спустя минуту пристального изучения объявил он в пространство, отчего-то старательно не глядя на супругу. — Деревня, которая тут обозначена, называется Бараньи Надавыши. Интересно, что это такое?..
Но вариантов ответа и на этот вопрос из области географии свежеиспеченного королевства не было, и лукоморец, бережно засунув старый пергамент обратно в его тубус, уныло ссутулился и продолжил путь в невеселом молчании и тревожных размышлениях.
Едва кавалькада спустилась с гор, как почти сразу их встретили маленькие фермы, а потом и городские дома, среди которых затерялись восемьдесят восемь постоялых дворов, ни на одном которых усталым путникам нельзя было отдохнуть, пополнить припасы, сменить или подковать лошадей, и даже купить, отремонтировать и снова продать возы.
Но если нельзя, но очень хочется, значит, можно, изрек когда-то неизвестный мудрец. И путешественники сейчас, ничтоже сумняшеся, намеревались поступить именно так.
Счастливый конец?
Не совсем.
И не для всех.
Иванушка осторожно вдохнул, потом так же тихонько выдохнул, собрал смелость и волю в кулак, и с холодящим ожиданием катастрофы искоса глянул на угрюмо притихшую справа от него супругу.
Необратимых изменений и патологий внешне, вроде бы, не наблюдалось.
Пока?
Или всё загнано вовнутрь?
Ох, спаси-упаси…
Может, попробовать с ней заговорить? Всё равно ведь рано или поздно придется…
Удары судьбы надо принимать стойко.
По мере возможностей.
И, с замирание сердца и дрожью в голосе, царевич негромко позвал:
— С-сеня?.. Сеня?.. А, Сень?.. Как ты себя чувствуешь, солнышко?.. У тебя… ничего… не болит?.. Может… тебе чего-нибудь… хочется?..
— На провокационные вопросы не отвечаю, — невольно ухмыльнулась и хмыкнула царевна.
Абсолютно нормально.
— Это я про «чего-нибудь хочется», — уточнила она. — А насчет остального… Четыре часа — полет нормальный. Тем более что скоро приземление. А что?
— Нет, ничего… — смешался Иванушка, шумно выдохнул и порозовел от облегчения. — Просто… ты так… неожиданно себя повела… там, на перевале…
— В смысле? — настороженно прищурилась Серафима.
— Ну… Обниматься полезла с этим…
Теперь, когда выяснилось, что любимая жена его была в здравом уме и твердой памяти, события последних пятнадцати минут приобретали совсем иную окраску и значение.
— …с этим…
Иную окраску стали приобретать и щеки Иванушки.
— …с этим… напыщенным… фанфароном… — сквозь зубы подобрал, наконец, царевич подходящие, с его точки зрения, эпитеты для начальника караула.
Теперь лицо его пылало, сжигаемое пламенем ревности.
— Ага, ты тоже заметил, что он, во-первых, напыщенный, во-вторых, фанфарон, и, в-третьих, скользкий тип! — обрадованно заулыбалась Серафима.
Иван опешил.
— Ты считаешь, что он — фанфарон?.. И скользкий тип тоже?.. А чего ж ты тогда?!..
Сенька загадочно потупилась.
— У женщин свои секреты…
Уснувшая было Иванова ревность вновь встрепенулась, подняла голову и потянула носом, принюхиваясь к следу. Но продолжить допрос ставшей вдруг непонятной и взбалмошной супруги не позволил ему волшебник.
— А что касается меня, я вообще не понимаю, зачем тебе нужно было торговаться с этим взяточником, — сердито пробурчал он через плечо в затылок своего капюшона. — Ровно на базар пришла! Отдала бы ему сорок кронеров, и дело с концом! Тут люди страдают… в смысле, жаждут перемен… пейзажа… а она…
— У нас не было сорока кронеров, Адалет, — мгновенно посерьезнела и тихо ответила Серафима.
— Не было сорока кронеров? — искренне удивился Олаф рядом с ним, словно до этого жил в полной уверенности, что деньги рождаются в кошельках.
— А сколько у нас осталось сейчас? — забеспокоился Иван, чувствуя в накатившем финансовом кризисе свою немалую вину: щедрая помощь нескольким крестьянским семьям, на чьих полях с озимыми развернулись весенние боевые действия двух враждующих герцогов, и труппе бродячих актеров, ограбленной накануне разбойниками, была на его совести.
— Двадцать один, — коротко ответила царевна.
Адалет быстро произвел нехитрые вычисления.
— Как это у нас не было сорока кронеров, девочка, если ты отдала двадцать, да двадцать один у тебя остался…
— Ты неправильно считаешь, — неохотно поправила его Сенька и со скучающим видом устремила взор на верхушки скал. — У нас был двадцать один кронер. Офицеру я отдала двадцать. Но когда мы отъехали, у нас снова оказался двадцать один.
— Как это?.. — вытаращили глаза чародей и конунг.
Иванушка же, знакомый не понаслышке с умениями и навыками своей супруги, способной отправить в лечебницу с острейшим воспалением комплекса неполноценности самогО шатт-аль-шейхского вора, заподозрил неладное.
— Сеня?.. — нерешительно проговорил он.
— Я переложила ему в кошелек свои камушки, а деньги вернула тому, кому они больше всего были нужны, — вызывающе глянула ему в глаза царевна. — Но если ты считаешь, что всякие дармоеды имеют право драть три шкуры за то, чтобы честные люди ходили по их дорогам, сидели на их камнях и дышали их воздухом, то иди и верни им. На!
И она протянула ему печально звякнувший кошель.
Рука Ивана потянулась к деньгам, зависла и…
— Ага, то, что надо! — радостно вырвалось из уст чародея, а палец сам по себе ткнул в строгую черно-желтую вывеску дома слева, двухэтажного, беленого, с перекрещенным черными балками фасадом, с гордой надписью на жестяной табличке «Ул. Бруно Багинотского». — Знахарь Хайнрик! Мази и заговоры для кавалеров, завершающих дальний путь верхом, охромевших лошадей, беременных женщ…
