начал Акулину трясти, вопрошая, что тут приключилось… Ой, страху натерпелись! Уж не до толоки…
В темноте совсем видал кто-то, как в дом кузнеца примчался барин с управляющим, кричали долго, но ушли потом, а из избы кузнец вылетел как ошпаренный, жёнка — с плачем за ним… Да раздетая… Беда прямо в семействе-то!
* * *
Ну, а если оценивать происшествие с позиции постороннего, то произошло следующее и… последующее: пока Вилма добиралась до усадьбы, и мужики с ней валандались, бык на подворье-то кузнецовом очнулся и пошел по её следам. Филимон с друганами тоже от зрелища невероятного отошли, глаза протерли — а быка-то нет! Рванули за скотиной, вернуть, стало быть… А бугай-то силен — не даётся! Устроили корриду селяне, только победил их бык, за которым матадоры доморощенные в усадьбу-то и приперлись. Мол, наш бычара, отдавайте по-хорошему.
Там их встретил Фрол и мужики бароновы… Слово за слово, х… по столу — раскололись пацаны, поведали, что злой Филимон раздраконил кнутом некормленную нервенную скотину, чтобы та сшибла Вилму…
Услышав рассказ пацанов, Фролушка вошел в раж: схватил орясину и давай охаживать бестолочей, а остальные дворовые его подбадривали, крича непонятное, но грозное «сарынь на кичку!!!». Парни побегли, Фрол — за ними, да по всей деревне...
В избу Пахома он влетел уже в состоянии «не влезай — убьет» и накинулся на Акулину, мол, говори, мать твою, что тута было, что сынок твой нашу барыню чуть не сгубил? Акулина в отказ пошла, да опять влезла Степанида — пожаловалась, что её первой обидели, а брат защитил как мог.
Фрол, не будь дураком, выставил обеих в сени и тряханул парочку кумушек, которые и рассказали, как дело было в горнице-то. Здоровяк лицом посмурнел, сказал Акулине, чтобы готовы были с мужем перед барином ответ держать. Дверью хлопнул и ушел. Бабоньки ретировались, кто куда…
О чем говорили кузнец и баре — неведомо, но Пахом из дому ушел и три дня пил в кузне, до того отлупил самолично и дочь, и сына. Свадьбу Стешки играли в ближнюю субботу и в Гриднево, без всякого шума, кроме её воя, бык остался в усадьбе, а семью Пахом увез из Григорьева еще до Рождества, продав дом барону.
* * *
Матрена, вернувшись от роженицы, долго каялась перед бароном, поругалась вдрызг с Акулиной и просила у попаданки прощения за деревенских.
Вилма, проспав сутки, простила всех и вся, назвала приблудившегося бугая Гаврюшей, съела на пару с волчонком целую жареную курицу, облобызалась со всем мужским контингентом и зареклась (про себя) ходить в деревню вообще. В обозримом будущем, по крайней мере.
* * *
Зуева была человеком слова — решив однажды, придерживалась взятых обязательств неукоснительно. Даже если брала их перед собой. Так что в Григорьево её не видели месяцами, не считая церковных служб — игнорировать эти мероприятия Вилма себе не позволяла, только после того случая месяц прикрывалась очередным недомоганием. А дальше — ни-ни, образ благочестивой прихожанки она с годами наработала честно. И, как ни странно, искренне.
О том, что было во дворе кузнецовой избы, попаданка …думала, но так ни к какому рациональному объяснению не пришла. Кроме воспоминания сцены из фильма «Крокодил Данди», где герой также усилием мысли (или бушменским приёмом) усыпил буйвола, стоявшего на пути автомобиля. Подкинутая картинка ясности не внесла, но немного успокоила саму Вилму: раз уж в кино показали, значит, прецедент имеет место. В остальном подобные демарши ей не нравились — надоело выпадать из реальности на неопределенное время всякий раз после таких нервных напрягов.
«Надо что-то делать» — посетила светлую голову попаданки умная мысля.
Глава 19
И Зуева решила всерьез заняться укреплением организма предшественницы как физически, так и психологически. Относительно первого пункта: она обратилась к Фролу с просьбой научить её защищаться всеми способами, которые он может предложить. Второй пункт воплощала путем интуитивных медитаций на природе и… регулярных молитв.
Да, да, она стала молиться утром и вечером: сначала бездумно, механически, просто повторяя услышанные в храме тексты (в этой жизни память её не подводила), позже — с чувством, вкладывая в бормотание перед иконами осмысленные желания, благодарность и покаяние.
Результатом предпринятых усилий стало не только заметное улучшение телесного состояния доставшегося организма, но и очень устраивающее её саму душевное равновесие, присущее ей и в прошлом, но теперь какое-то …одухотворенное: попаданка обрела умиротворение с основной долей оптимизма и… радости жизни.
Каждый день она приветствовала улыбкой, дышала полной грудью, стремилась к познанию нового мира и была абсолютно счастлива и весьма активна большую часть времени, став полноценной единицей сложившегося в усадьбе коллектива и взяв на себя совершенно органично некоторые его проблемы, а именно: пошив и ремонт рабочей одежды, стрижку персонала, оказание первой медпомощи, генеральные уборки (регулярные мужики сами проводили), эксперименты на кухне и … душевные разговоры «за жизнь» в «минуты душевной невзгоды» кого-то из обитателей.
Но, главное, она с головой ушла в самооборазование, чем поражала опекунов, всецело её поддерживающих! Грамоте пришлось «учиться» заново, поскольку сразу показывать ненормальную сообразительность Вилма не могла, хотя и так мужики (нонсенс, но они почти поголовно были грамотными, а еще — весьма охочими до разных тайн и загадок) диву давались скорости, с которой их найдёнка осваивала непростую науку письма и счёта, и уж тем более круг её интересов в чтении: не романчики и сказки, а научные статьи и справочники по совсем неженским отраслям типа ветеринарии и агрономии с экономикой и географией.
Нет, женские журналы в Григорьево поступали теперь регулярно (их привозили и барон, и управляющий изо всех поездок), и толк в них для попаданки был — на сведения из этих забавных изданий она ссылалась, если приспичивало внедрить нечто такое, про что тут не знали (мелочи всякие вроде рецептов пресловутых пельменей или изготовление стиральной доски — по попаданским, так сказать, заветам), благо, в них никто, кроме неё, не лез!
Чтобы уж точно не «засветиться», Зуева оставила попытки (честно, она действительно пыталась, но бросила эту гиблую, с её точки зрения, затею за ненадобностью) освоить похожую на дореволюционную местную орфографию со всеми ятями, фитами и ижицами, а также ерами и херами: она писала так, как привыкла. Аборигены сочли это за недостаток, но некритичный: понять-то её письмена было можно, разве что …странно смотрелись слова с ошибками в окончаниях или с одной буквой на все исключения и правила. Но по сравнению с абсолютной неграмотностью
