инструмент, но прогнала из головы мысль о том, что сейчас меня разрежут на кусочки, и возразила:
— Во-первых, это не Аллен, а я открываю корчму. Во-вторых, она никакая не проклятая, а очень даже приличная! Ну и в-третьих, я вам предлагаю отличную сделку, которая не потребует от вас практически никаких усилий, только сделать нам немного рекламы.
Он очень странно покосился на меня, и я опомнилась, взяла Любашу на руки, улыбнулась как можно глупее:
— Расскажите всем вашим посетителям, что корчма открывается, и там можно будет снова вкусно поесть и выпить!
Он порылся где-то под стойкой и протянул девочке несколько маленьких, прекрасно отбеленных косточек, похоже, позвоночных. Я хотела было возмутиться, но Любаша взяла и принялась трясти в ладошках, слушая перестук. При этом её лицо приобрело совершенно счастливое выражение, и я решила, что отберу позвонки позже. Хозяин лавки пробурчал:
— Мне-то что с того? Что мне это даст?
— Каждый день я лично буду у вас покупать от пяти до десяти килограммов мяса. Гарантированно. Конечно, если корчма заработает в полную силу! А для этого нам нужны клиенты.
— Сходила б ты в публичный дом, девица, — посоветовал он с таким тяжким вздохом, что я чуть не рассмеялась — ах как же лавочнику не хотелось давать мне советы! Но конкуренции ему бояться нечего. Люди и оборотни всегда будут покупать дичь, чтобы жарить её дома, и всегда будут ходить в питейное заведение, чтобы оставлять там свои денежки.
А ведь годный совет, ей-богу! Как я сама не подумала о том доме, куда меня продал Аллен в первый же день? Однако с Любашей туда идти нельзя. А ещё лучше было бы, если бы сам мой хозяин-оборотень посетил это заведение и оставил там рекламные буклеты, то есть, договорился бы о паблисити…
Даже не знаю, сделает он это или снова заартачится.
Но поговорить с ним нужно.
Когда я вернулась домой и накормила Любашу, Аллен как раз вернулся из леса, где рубил деревья для своих столов. Я выставила перед ним тарелку приготовленных Рабией овощей в мясной подливе и сказала почти жизнерадостно:
— Я сегодня была в лавках и договорилась о том, чтобы хозяева рассказали всем, кто хочет услышать, об открытии корчмы.
— Хорошо, — буркнул Аллен.
— Но надо побывать ещё и в публичном доме. Я подумала, что тебе, как мужчине, будет проще…
— Нет.
— Как нет? Почему?
— Сказал: нет. Всё.
Я даже ногой топнула от раздражения. Разбить бы пару тарелок, лучше всего — о его дурную голову! Но хрупкий мир, который установился между нами, терять было страшно. Поэтому я сделала несколько вдохов, и на выдохе объявила:
— Тогда я пойду туда сама, а ты присмотришь за своей дочерью.
Он медленно поднял на меня тяжёлый взгляд, наверное, удивился, что я смею тут командовать, а я развила свою мысль:
— Ты же не хочешь, чтобы я взяла её с собой?
Аллен покрутил головой и снова уткнулся в тарелку. Я расценила это как согласие и пошла в комнату. Для публичного дома мне нужно быть хорошо одетой, а ещё хорошо пахнуть и выглядеть. Духов здесь — и в этом мире, и в этом доме — я ещё не встречала, но в сундуке жены Аллена видела мешочки с душистыми травами. Нашла, развязала один. Пахнет сладко и пряно. Смесь какая-то — с мятой, полынью и пижмой.
Любаша подлезла мне под руку, ткнула пальчиком в мешочек. Я спросила:
— Ты хочешь, чтобы я тебя надушила?
Она кивнула.
— Ну пойдём.
На кухне кипела вода в котелке — для чая. Я черпачком отлила немного в миску, добавила холодной, колодезной, и высыпала туда травы. По помещению поплыл тягучий летний запах. Любаша принюхалась и с ожиданием сложила руки перед грудью. Я обмакнула в «духи» чистую тряпочку и обтёрла лицо девочки, её запястья, шею. Потом то же самое сделала и себе, но не забыла и подмышки. Баню Аллен топит слишком редко на мой вкус — раз в неделю! Я бы каждый день мылась, да хлопотно это — дрова носить, протапливать, чтобы выгорела… Поэтому я закалялась, умываясь по утрам и вечерам ледяной водой из колодца, как в детстве у бабушки. А теперь смогу и парфюмом пользоваться.
Любаша очень хотела пойти со мной, но я настояла, чтобы она осталась дома. Ещё не хватало ребёнка тащить в бордель, даже если это за рекламой. Да и далековато пешком топать.
По моим туманным ощущениям километра два.
Но это было ночью, в дождь и на телеге. А своими двоими я топала примерно полчаса — по дороге, которую указал мне Аллен. «Иди прямо и никуда не сворачивай». Ага, по лесу. Хорошо хоть не в темноте! Но волков я не боялась. Чего мне их бояться, когда вон — полно в деревне! И волки, и лисы, да и медведи есть… Наверное.
Когда лес расступился, я увидела небольшое скопление домов на одной-единственной улице. И посредине этой улицы торчал тот самый двухэтажный особнячок, в который меня привёз Аллен и из которого потом забрал. Сейчас огни в лампах не горели, вывеска тоже не светилась, бордель казался спящим. Но ставни были открыты, поэтому я решила просто постучаться в дверь.
Время тянулось, изнутри не доносилось ни звука. Но я знала, что в это время никто ни уже, ни ещё не спит. И точно — не прошло и полувека, как послышались шаги, заскрипел ключ в замке, и дверь приоткрылась. На меня глянули сонные глаза хозяйки. Пару секунд она смотрела, видимо, вспоминая, при каких обстоятельствах видела моё лицо, потом скривилась:
— Парсын, чего тебе надо? Назад не приму! Ты мне клиента покалечила.
— Ой, я уверена, что ваш клиент в полном порядке, — улыбнулась я широко и радостно. — А назад я и не собиралась. Я пришла поговорить о деле.
— Каком таком деле? — удивилась хозяйка. — И как ты так быстро язык выучила?
— Вы меня впустите, или так и будем через дверь разговаривать?
— Что ж, проходи, раз по делу, — неохотно ответила она и шире открыла створку, но только чтобы я смогла проскользнуть в дом.
Тут ничего не изменилось. Только добавился стойкий запах чего-то прогорклого, как будто не проветривали всё то время, пока я жила у Аллена. Хозяйка указала мне на диванчик, перед которым стоял низенький столик, и спросила:
— Настоечки? Раз уж о деле говорить будем.
— Настоечки, — согласилась я. Немножко горячительного никогда не помешает. Оно даже помочь может.
Хозяйка принесла две рюмки на ножках и стеклянный графинчик
