времени залы музея были вавилонским столпотворением, где слышалась речь со всех концов света, а вокруг мелькали лица всех оттенков кожи. Здесь же, подавляющее большинство посетителей были белыми. Это были исключительно представители теперешней белой западной цивилизации — чопорные, респектабельные, в строгих костюмах и платьях. Никаких групп туристов из Азии, никаких семей из Африки или Индии. Империя еще была жива, и ее "подданные" из колоний, видимо, не входили в число тех, кого ожидали увидеть в главном музее страны. Возможно, именно этим и объяснялась та окружающая нас тишина и почтительность.
Никто не фотографировал экспонаты на телефоны или не читал с них описания — потому что телефонов не было. Никто не слушал электронных экскурсоводов в наушниках. Вместо этого посетители ходили медленно, почтительно, читая небольшие таблички рядом с экспонатами или слушали живых гидов, которые собирали вокруг себя небольшие группки. Все это выглядело архаично и торжественно одновременно.
Я уже больше полугода жил в этом мире, уже бывал в больших городах, но именно здесь, в знакомом по прошлой жизни месте, меня особенно остро поразило, насколько далеко в прошлое я попал. Это был мир моих прабабушек, мир, который я знал только по черно-белым фотографиям и старым фильмам.
— Ну, веди, экскурсовод, — с легкой иронией в голосе произнес отец. — С чего начнем?
— С самого главного, — ответил я и уверенно повел его к центральному экспонату, вокруг которого даже в это утреннее время уже собирались первые посетители. — Вот он. Розеттский камень.
Мы остановились перед большой темной плитой, установленной на подставке. Ее поверхность была испещрена тремя разными видами письма.
— Вот, пап, — начал я, чувствуя себя учителем истории. — Эта штука — ключ ко всему Древнему Египту. Маглы на сотни лет потеряли способность читать их иероглифы. Для них это были просто красивые картинки, загадочные символы. А потом солдаты Наполеона в Египте нашли этот камень. На нем один и тот же указ о коронации фараона Птолемея V написан на трех языках: древнеегипетскими иероглифами, более поздним египетским письмом и на древнегреческом, который магловские ученые хорошо знали. Французские ученые потратили двадцать лет, но смогли сопоставить знаки, особенно имена фараонов, которые были обведены в картуши, и расшифровать язык.
Я сделал паузу и добавил, заглядывая в будущее:
— Знаешь, через пару десятилетий, в 1950-х годах, один советский ученый, сделает примерно то же самое с письменностью индейцев майя. Он тоже будет использовать похожий принцип, поймет, что это не просто алфавит, а смешанная система из слогов и слов. Но его история будет трагической. Власти не дадут ему выехать к потомкам народа майя даже после того, как он станет всемирно известным. Он умрет в нищете, а признание получит уже после смерти.
Отец задумчиво кивнул, его взгляд скользил по вырезанным строчкам.
— Интересный подход, — сказал он. — Но маги не теряли знания этих языков. И египетские иероглифы, и письмена майя — это ведь не просто буквы, это рунические системы. Очень сложные. В них каждый знак — это и звук, и слово, и образ, и частица силы.
Он сделал паузу, подобрал слова и продолжил, явно решив поделиться чем-то большим, чем обычно.
— На продвинутом курсе изучения рун в Хогвартсе, на шестом-седьмом курсе, можно прикоснуться к их основам. Там не то чтобы учат читать, скорее, учат чувствовать силу, заключенную в этих знаках. А настоящие мастера-рунологи изучают эти языки действительно досконально. Правда, таких немного. В Америке, я слышал, с этим проще — там маги живут бок о бок с потомками тех племен, и их рунология гораздо более… живая, что ли. Но это все равно считается высшим пилотажем, доступным единицам.
Он помолчал, а потом добавил с легкой усмешкой, словно опомнившись, что говорит со мной слишком серьезно:
— Хотя, что я тебе рассказываю. Я сам историю магии в школе почти не слушал. Предмет считался второстепенным, а профессор Биннс кого угодно мог усыпить своими монотонными лекциями. Он ведь даже не заметил, что умер, и просто продолжал бубнить свой курс, только уже в виде призрака. Так что я запомнил только самые общие вещи, вроде войн с гоблинами да подписания Статута о Секретности. Все остальное у меня давно выветрилось из головы.
Я слушал его, и внутри меня росла тихая радость. Одно это стало прорывом. Обычно на все мои вопросы он отвечал односложно: «рано», «опасно», «не твоего ума дело». А тут он сам, без всякого давления с моей стороны, поделился деталями об изучении рун, о различиях между европейской и американской магией, даже о школьных годах. Это были крупицы, но для меня, сидевшего на голодном информационном пайке, это было настоящим пиршеством. Моя тактика начала работать.
Мы двинулись дальше, в огромные египетские залы. Свет, проникавший через высокие окна, тонул в полумраке, выхватывая из темноты гигантские статуи фараонов, сидящих на тронах, их каменные лица были бесстрастны и величественны. Вдоль стен стояли ряды саркофагов — от простых деревянных ящиков до великолепных, покрытых золотом и лазуритом гробов, расписанных сценами из Книги Мертвых.
— Перед нами — мумии, — продолжил я свою лекцию, остановившись у одной из витрин, где под стеклом лежал запеленутый человеческий силуэт. — Для маглов это тоже было загадкой на века. Поначалу они думали, это какое-то колдовство, что тела сохраняются так долго. Но на самом деле — это сложнейшая наука. Египтяне знали химию и анатомию. Они делали точный разрез, извлекали внутренние органы — мозг доставали через нос специальным крючком, — а потом на месяцы помещали тело в минерально-солевой состав, который вытягивал всю влагу. После этого тело пропитывали смолами и маслами, которые убивали микробов и не давали тканям разлагаться. Это была почти хирургическая операция и сложный химический процесс консервации.
— Смолы, соли… Какая сложная работа, — хмыкнул отец, — чтобы сделать то, что приличный обладающий магией жрец может сделать парой заклинаний. Уже тогда в Египте в ходу была жезловая магия, которая позволяла проделывать все это. Взгляни на их изображения. Очень многие держат в руках позолоченные жезлы и это не просто так. Хотя, конечно, их проклятия… вот это уже серьезная работа, не для любителей. Вся эта мумификация была нужна не столько для сохранения тела, сколько для создания сосуда для души, который нужно было защитить. И защищали они его очень серьезно.
Он наклонился к витрине и продолжил уже тише, словно делясь секретом:
— Европейские маги уже давно, задолго до этого Наполеона, изучили эти гробницы и все египетское наследие в целом. Когда стало понятно, что абсолютное большинство из гробниц не представляет ценности, кроме
