Вот только не соображу, как. Подскажешь?
– А денешь их куда? Ведь они, в случае побега, в розыск будут объявлены. Даже документы новые не помогут.
– Спрячу так, что ни одна собака не найдет. И документов не нужно. Вопрос в другом: они сами согласятся ли бежать?
– Думаю, согласятся. Их на армейской гауптвахте держат, а у солдат с матросами всегда были трудные отношения. Подогреваемые командованием. Как раз для вот таких случаев.
– Так что посоветуешь, полковник?
– Кроме как предъявить им обвинение в антиправительственном заговоре и этапировать во внутреннюю тюрьму ФСБ на ум ничего не приходит. Оттуда мне будет проще их тебе передать. И отчитываться ни перед кем не надо будет.
– Но так ты очень сильно подставляешься. Слишком много людей будут знать о твоем участии. Нет, так не пойдет. Мне необходимо самому побывать в камерах, где бунтарей содержат. Посмотреть на месте, что можно сделать. Сумеешь помочь мне туда попасть?
– В качестве кого?
– Без разницы, хоть арестантом. Но мне обязательно надо попасть внутрь гауптвахты.
– Добро. Пойдешь в качестве моего следователя. Выявлять, не было ли выступление моряков происками ЦРУ. Документы через три часа тебе сюда курьер принесет. Надеюсь, ты поможешь ему забыть, что он делал последние пару часов?
– Нет проблем!
– Тогда до встречи.
Полковник поднялся со скамеечки и не спеша пошел по аллее. А я, дождавшись, пока он отойдет подальше, нырнул за живую изгородь и, открыв портал, шмыгнул в сад Деда Матвея.
Операция по вызволению много времени не заняла. Получив документы, я, «как денди лондонский» одевшись, проник на гарнизонную гауптвахту. А там было все довольно просто. Впустивший меня внутрь солдат тут же забыл об этом. Включив невидимость и считывая информацию с сознания встречных военных, я довольно быстро нашел камеры, где содержались бунтари. Ментально подчинил караульного и приказал открыть офицерскую камеру. Увиденное меня потрясло. На деревянных, ни чем не застеленных нарах в трусах и рваных тельняшках лежали и стонали сильно избитые люди. На открывшуюся, а потом закрывшуюся дверь поворотом головы отреагировал только один. Ба! Мой старый знакомый! Левую сторону его лица уродовал огромный кровоподтек. Глаз покрыт коркой засохшей крови. Молодой мичман, которого я угощал колбасой на КПП, смотрел на меня правым глазом, обрамленным багрово-фиолетовым синяком. Смотрел и молчал. Видимо, не узнал в дорогом костюме.
Я подошел к нарам. Люди были еще и покалечены: рука одного лежала, изогнутая под неестественным углом. На губах другого пузырилась розовая пена. Выхватив из-за пазухи крест, я приступил к лечению. К моей радости, ребра, что порвали легкое, офицеру сломали видимо не очень давно. Я успею спасти его, время не упущено. Яркое зеленое свечение разлилось по камере. Взяв страдальца руками за плечи и шепча молитву, я склонился над ним и положил крест камнем ему на грудь. Тяжело мне пришлось, получасовое лечение забрало много сил. Но кровавые пузыри появляться прекратили, человек глубоко вздохнул. Забытье, граничащее со смертью, перешло в глубокий сон без боли. Получилось! Жить моряк будет! Закончив с первым раненым, я присел на нары перевести дух. Вытер пот платком и услышал тихий шепелявящий голос:
– Ты кто?
– Тот, кто вас отсюда вытащит, мичман!
– Не успеешь, мы раньше сдохнем.
– Успею! И сдохнуть вам не дам! У тебя, мичман, серьезные повреждения есть?
– Только глаз, да еще коленная чашечка, правая, выбита. Но уже почти не болит. Меня на допрос два дня не брали, немного отлежался. Это Петру вчера досталось сильно. А ты что с ним делал? И сияние зеленое откуда?
– Лечил я его. Помолчи, мичман, потом все узнаешь. Я сейчас твоим товарищем займусь, ему надо руку попробовать спасти. Потом и твой глаз с коленом подлечу.
Если Петра я практически вылечил, то этих двоих за один сеанс интенсивной крестотерапии вернуть в здоровое состояние не получится. Их раны старше одних суток, потому придется им в госпитале недельку-другую полежать. В княжеском. Потому как я их себе заберу.
Зеленое сияние потускнело и погасло. Три подлеченных офицера сидели на нарах и ждали моих объяснений. Вместо них я задал вопрос:
– Товарищи офицеры! Вы желаете послужить России не за страх, а за совесть? Именно России, а не тем ворам и демагогам, что пришли к власти в стране нашей?
– Да, – тихо ответили три голоса.
– Тогда пойдем отсюда.
Я открыл портал, черную бездну которого на фоне грязно-серой стены в свете очень тусклой лампочки, забранной густой металлической сеткой в космах пыльной паутины, разглядеть можно было с трудом. Показав людям, куда идти, я шагнул в портал последним. Из приемного ангара, пообещав спасенным рассказать все потом, отправил их в госпиталь. Дежурившие у портала уругвайцы уложили их на носилки и бегом унесли в объятья наших врачей. А я отправился обратно.
В коридоре гауптвахты возле стены стоял солдат, впустивший меня в камеру офицеров. Стоял, не двигаясь, молча таращась в противоположную стену. Я взял из его руки проволочное кольцо с несколькими нанизанными на него большими ключами. Солдат не реагировал, да и сложно ему было бы реагировать после моего пси-внушения. Я подошел к двери камеры и заглянул в глазок. В неярком свете потолочной лампочки увидел молодых парней в тельняшках, лежащих и сидящих на нарах. Подобрав ключ, открыл замок и распахнул заскрежетавшую дверь. Тут же на меня уставилось множество глаз, многие с синяками и кровоподтеками. Повеселились надзиратели!
– Привет, братишки! – поздоровался я, не входя внутрь. – Как настроение, мятежники и террористы?
В мою сторону началось движение. По злым глазам сидельцев понял, что меня сейчас начнут бить. Да и распахнутая настежь дверь, за которой не просматривалась силовая поддержка из выводных и караульных, соблазняла.
– Так, братаны. Бить меня не надо, я хороший и пришел вас отсюда вызволить. Правда, без ведома предавших вас начальников.
– Ты кто, спаситель? – раздвинув товарищей, поближе ко мне протиснулся ширококостный, но весьма худой матрос, в котором я с трудом узнал еще одного своего знакомца. Посмотрев на него, я произнес:
– Здравствуй, старшина второй статьи Дмитрий. Твои товарищи – земляки поселковые, тоже здесь? Жаль, имен их не знаю.
Старшина пристально вгляделся в мое лицо и, криво улыбнувшись, сказал:
– Что, братан, опять колбасы принес? Так мне ее сейчас жевать трудно будет, зубы шатаются. Серега здесь, а Сашка в госпитале. Дистрофия от недоедания. Так зачем пришел, да еще один?
– Выручать я вас пришел. Инкриминируют вам мятеж. В военное время это расстрел, в мирное – весьма долгий срок. Только сидеть будете недолго. Отобьют вам почки-печенки, и помрете. Офицеры, что с вами были,
