Строганов медленно отложил перо.
— Ты решил с этого зайти? Не поклона, ни политеса, что нынче вводятся… Не лишку ли берешь?
— Достаточно, ибо я уже пользы Трону и Отечеству принес, а ты… Ты убиваешь моих людей, государевых людей, — сказал я, все еще наседая над столом.
— Твои люди, Егор Иванович, самовольно вторглись в мои родовые вотчины. В земли, жалованные Строгановым еще Грозным царем, — процедил он, пытаясь изобразить брезгливое превосходство. — По какому праву твои рудознатцы шарят по моим владениям? Вы нарушили межи вотчин моих. Я имел полное право…
Я с грохотом обрушил кулак на столешницу. Чернильница подпрыгнула, залив черной лужей какие-то векселя. Строганов дернулся, вжимаясь в кресло.
— Твоя вотчина, Григорий, заканчивается ровно там, где начинаются интересы Императорской армии! — рявкнул я, нависая над ним. — Ты возомнил себя удельным князем? Забыл, какой нынче год? Мы на пороге большой войны. Мы уже воюем. Мне нужна руда, мне нужны новые жилы! И если мои люди находят медь или железо там, где твои управляющие годами слепы, эти недра отходят государству.
— Я — министр промышленности! — попытался огрызнуться Строганов, но его голос уже дал предательскую трещину. — Я определяю, кто и где строит заводы! Строгановы столетиями держат Урал…
— Вот именно. Держат и не пущают, — я брезгливо усмехнулся, окончательно перехватывая инициативу. — Ты монополист, этот как тот упырь, что над златом чахнет. И сам потратить не может и другим не дает. Что же, Григорий, ты доброго державе сделал? Ты давишь казенные заводы, чтобы продавать казне свое железо втридорога. Так вот, слушай меня внимательно. Я пробиваю строительство новых казенных мануфактур на Исети и Нейве. И ты, как министр, сегодня же подпишешь указ об их закладке. Более того — ты передашь туда три сотни своих лучших мастеровых.
Строганов побледнел. Покуситься на его монополию и рабочую силу — это было сродни удару ножом под ребра.
— Это грабеж… — прошипел он. — Я буду жаловаться Государю.
— Жалуйся хоть Господу Богу. Но пока ты тут сидишь на своих сундуках, армия не готова, — я выпрямился, достал из-за отворота кафтана бумагу и бросил ее прямо в пролитые чернила. — Вот заказ. Пять тысяч ударно-кремневых фузей нового образца. Сто двадцать полевых пушек. Срок — был до первого сентября. И я собираю войско, все есть. А от Строгоновых ничего.
Григорий Дмитриевич брезгливо подцепил документ двумя пальцами. Скользнул взглядом по гербовой бумаге, и его утонченное, породистое лицо стремительно исказилось.
— Пять тысяч⁈ — голос министра промышленности сорвался на возмущенный фальцет. Он швырнул лист на полированное сукно стола. — Да еще по этому чертежу? Мои заводы не потянут такой объем в этот срок! Нужно полностью переоборудовать сверлильные мельницы, а это убьет весь выпуск проката…
Он посмотрел на меня с гордостью. Мол, смотри, как я понимаю в производстве. Ага… прокат у него. Где только услышал о несуществующем металлопрокате. Кстати, что-то мы не сильно развились в этом направлении. Ни Мартеновских печей, ни проката. Может и нельзя на нынешней технологической базе подобное. Но пробовать же нужно.
— Твои проблемы меня не волнуют. — Я оперся костяшками пальцев о край его стола, нависая над министром. Мой голос звучал глухо и тяжело, как падающие камни. — И не ты, так люди твои заказ этот приняли. Где он? Деньги из казны выделены.
Строгонов вскинулся, в его глазах полыхнула слепая, аристократическая ярость.
— Да как ты позволяешь себе со мной разговаривать⁈ Холопий твой…
— Бам!
Удар был выверенным, коротким и страшно болезненным. Мой кулак с глухим хрустом врезался ему в скулу, обрывая фразу. Голова Строгонова дернулась, он нелепо взмахнул руками, опрокидывая тяжелую чернильницу. Темная клякса стала расползаться по зеленым сукнам и финансовым отчетам.
— Я сожгу твои заводы, сучон… — выплюнул он вместе с каплей крови, пытаясь отшатнуться.
Я молча шагнул вперед и снова коротко замахнулся, не давая возможности договорить. Строгонов жалким движением вжался в спинку кресла, выставляя перед собой дрожащие руки, едва не рухнув на паркет.
Ох, не простит он мне этот страх. Как пить дать свое унижение не простит.
— Не смей, — тихо, почти шепотом, от которого в кабинете, казалось, замерз воздух, произнес я. — Не смей разевать пасть на имперского боярина. На генерала-аншефа русской армии. На князя Ногайского. Ты понял меня, торгаш? Соль ты варишь? Так на Бахмуте ее больше, а в Баскунчаке еще больше. А что еще? Думаешь, что не знаю про делишки твои, что в обход державы тог ведешь с англичанами и голландцами? Что и пушнину, которая на учете державном, продаешь им?
Министр промышленности молчал. Желваки на его лице ходили ходуном под побледневшей кожей. Он ненавидел меня сейчас каждой клеткой своего ухоженного тела, но система координат в его голове с треском ломалась. Я читал по его глазам: он не простит. Никогда. Судя по всему, нам окончательно не по пути. Нужно сработать на опережение. Кто там следующий в линии наследования колоссального состояния Строгоновых? К кому я смогу, уже не опасаясь за безопасность своей семьи, послать надежных людей с «выгодным предложением»?
— Не докажешь, — прорычал он. — Не успеешь…
— Угрожаешь? — я улыбнулся. — Может тогда дуэль? Нет? Ну так думай, кому угрозы шлешь. Иезуиты слали угрозы, Ян Казимир Сапега, многие иные. И где они нынче? Кто лишился имущества, а кто и жизни. Думай, Григорий Строгонов. Крепко думай!
Я отвернулся, теряя к нему интерес, и направился к выходу.
— Егор Иванович, — глухо, сочась ядом, донеслось мне в спину.
Я замер. По имени-отчеству обратился? Правда тон был все равно недружелюбным.
— Забудь о тех двенадцати твоих людях, что сидят у меня в яме, — процедил Строгонов. — Они сдохнут из-за того, что ты меня сейчас ударил. Но и сам теперь оглядывайся.
Я остановился. Медленно положил ладонь на холодную медь массивной дверной ручки.
— Завтра. К полудню. Они должны быть умыты, одеты и доставлены на мой двор, — не оборачиваясь, произнес я. Мой голос звучал абсолютно спокойно, и от этого — жутко. — За каждого, с чьей головы упадет хотя бы волос, я буду вешать по одному твоему управляющему. Вдоль всего Сибирского тракта. Я знаю, что мои люди под Москвой. Мог бы давно с боем взять своих. Но крови пока не хотел…
Я медленно повернул голову и посмотрел Строгонову прямо в глаза через плечо.
— Тебе, видимо, еще не донесли, что у меня нынче в гостях более трех сотен твоих лучших мастеровых-солеваров? Нет? Ну, так знай. И только посмей на семью мою косо посмотреть. Вырежу весь род Строгоновых до седьмого колена. У меня на это сил хватит. А вот у тебя — хватит ли кишок со мной воевать?
Строгонов судорожно сглотнул, доставая батистовый платок и прижимая его к разбитой губе.
— Хватит силушки, не беспокойся, — прошипел он в запале. — Я отпущу твоих людей. Ты — моих. А дальше… Посмотрим. Ты слишком много на себя берешь, Стрельчин. Однажды ты подавишься.
— Возможно. И что-то подобное говаривал и прежний патриарх, между тем… — Я нажал на ручку, толкая тяжелую створку двери. И бросил напоследок: — Но счет за двадцать восемь моих уже убитых ребят я тебе выставлю отдельно, Григорий Дмитриевич. В этом даже не сомневайся. Работай.
Я вышел и выдохнул. Да… тип непреклонный. Струсил он в какой-то момент, но теперь еще больше мстительным станет.
— Игнат, — обратился я к своему безопаснику. — Красного петуха ему пошли. Но так, чтобы сгорел обязательно. И когда меня не будет в Москве. Сделаешь чисто?
— Два челядника Григория Строгонова уже куплены мной. Так что…
— Челядников тех в расход. Никто и ничего… Помни. И если что, то этого разговора и не было, — сказал я и пришпорил своего коня.
Пусть и был у нас некоторый недокопмлект по вооружению и рекруты плохо обученные составляли чуть ли не треть от всех тех войск, что я вел с собой, но я все за свой счет решу. И рекрутов мои опытные инструкторы быстро поставят в строй.
